Бумаг на комоде было больше, чем казалось из постели. Он разложил их по столу, по простой методе, какой его в девяносто пятом обучил один очень тщательный начальник штаба: справа — служебное, слева — личное, посередине — то, что нужно перечитать дважды.

Послужной список лежал сверху. Лист плотной голубоватой бумаги, фиолетовые чернила, подписи: «Волков Дмитрий Алексеевич, штабс-капитан, тысяча восемьсот семьдесят пятого года рождения, дворянин Тверской губернии, сын мирового судьи; в службу вступил тысяча восемьсот девяносто третьего, окончил Павловское военное училище по первому разряду тысяча восемьсот девяносто пятого, в полку с тысяча восемьсот девяносто шестого; в командировках, в особых поручениях не состоял; в делах против неприятеля не был. Холост. Вдов. Имел дочь…»

Волков остановил палец на этой строчке.

Дальше шла запись более короткая, чем хотелось бы любому человеку, читающему её про другого человека: цифра, тире, цифра, формула «умерла», без подробностей. Он не стал читать дальше. Не из деликатности — на это право у него в чужом теле уже было, ведь чужое горе во вверенном ему теле всё равно становилось теперь его собственным, — а просто оттого, что подробности он добудет, когда будет время.

Слева, в личной стопке, поверх остального лежал конверт. Адрес был выведен женской рукой, мелко, старательно, с тем особым прилежным наклоном, какой бывает у людей, для которых каждое письмо к мужу всё ещё событие. Штемпель Тверской губернии, число — июнь предыдущего года. Он открыл конверт. Внутри был сложенный лист, плотно исписанный с двух сторон. Прочитал две строки сверху, два слова в середине и не стал читать дальше.

«Митя, родной мой…» — стояло в начале. И где-то в середине: «…а Лизонька наша…».

Он аккуратно сложил лист обратно, вложил в конверт, конверт положил отдельно, в сторону от остальных бумаг, и придавил его сверху полковой памятной книжкой из правой стопки. Чужое горе сейчас открывать было нельзя. Не оттого, что он не имел права; оттого, что если открыть его, до конца дня в голове будет не план, а кусок чужой жизни; а у Волкова сегодня, кроме плана, не было ничего.

Дальше он раскладывал быстрее.

Уведомление о денежном довольствии: семьдесят пять рублей в месяц, надбавок нет, удержаний на ноябрь — три рубля сорок копеек в пользу полковой кассы. Записка от поручика Крашенинникова, второго батальона, сухая, почти служебная: «Дмитрий Алексеевич, по карточному долгу от 28 июня сего года остаётся за вами восемнадцать рублей; срок выходит в текущем месяце; покорнейше прошу не ставить меня в неловкое положение». Внизу — подпись, без приветствия. Долг, очевидно, был старый, реципиент тянул с возвратом. Восемнадцать рублей при семидесяти пяти жалованья — почти треть месячного дохода.

Письмо матери из Твери — длинное, неторопливое, с подробностями про погоду, про хозяйство, про отца, который умер пять лет назад, и про которого мать всё равно писала так, словно он был ещё в соседней комнате; в конце — короткая фраза, выведенная отдельной строкой: «Не оставайся один, Митя. Ты ещё молод».

Записка от батальонного капитана Гусева, вызов на завтрашнее построение в восемь утра. Тон сухой. Подпись короткая.

Записка от какого-то Головина — друга по собранию, судя по интонации, — с приглашением «к нам на пятницу, без обязательств, чисто партия в винт». Волков пробежал её глазами и отложил.

В самом низу стопки — небольшая жестяная коробочка из-под чая. Помятая, с китайскими иероглифами на крышке и прорезью в боку; внутри — несколько монет, две квитанции из лавки и записка собственной рукой реципиента: «На декабрь — отложено». Сумма не превышала пятнадцати рублей.

Он закрыл коробочку, поставил её обратно. Жестянка была лёгкая, и в этой лёгкости почему-то лежало больше про реципиента, чем во всех его бумагах: человек откладывал по копейке, считал, что доживёт до декабря, до Рождества, до каких-то планов, умерших вместе с женой; человек, в отличие от Волкова, ещё на что-то надеялся.

Он сел на стул у стола, положил перед собой чистый лист бумаги — тот, какой у штабс-капитана 25-го полка всегда лежал стопкой, ибо без чистого листа русский армейский офицер начала века не существовал.

Листа он ещё не тронул. Сначала надо было решить, что на нём писать.

К вечеру комната постепенно потемнела; Семён принёс лампу, зажёг её, фитиль выровнял, фитиль подвернул, лампу поставил на стол; обронил «не угодно ли поужинать, ваше благородие»; Волков обронил «потом»; денщик не возразил. Слышно было, как Семён на кухне ел сам — медленно, без звяканья, как ест человек, привыкший не мешать. Потом он лёг где-то в своей коморке; в квартире стало совсем тихо.

Тихо в Порт-Артуре в сентябре третьего года было не страшно. Было даже хорошо, в том простом, физическом смысле, в каком хорошо человеку, у которого впервые за десять лет не ноет колено и не давит поясница. Но Волков, сидя над пустым листом при керосиновой лампе, не радовался ни молодому телу, ни тишине, ни тому, что у него впервые с девяносто шестого над головой нет потолка с протекающей плитой.

Он считал — холодно, по пунктам, как считал бы любой штабной офицер на разводе.

Первое: до войны четыре с половиной месяца. Атаку на рейд он не остановит — её решает не штабс-капитан, её решает Тихоокеанская эскадра, на которую штабс-капитан 25-го полка не имеет даже права писать. Атаку на рейд он даже знать не должен — не из таинственности, а из элементарной осторожности человека, оказавшегося в чужом теле и не имеющего никакого основания доверять самому себе на новом месте.

Второе: он — штабс-капитан. Под началом одна рота, сто восемьдесят штыков. Это вся власть, какой он располагает. Полковая жизнь начинается в полку, дивизионная — в дивизии, а в крепости начинается крепостная жизнь, и там, в крепости, есть один человек, к которому он хочет попасть и без которого вся его память о войне останется бесполезной частной историей. Этого человека зовут Кондратенко Роман Исидорович. По состоянию на двенадцатое сентября третьего года он живой, здоровый, занятый, уставший, и совершенно его не знает.

Кондратенко — это вторая дата у Волкова в голове, и эту дату он держал так, как держат гранату с выдернутой чекой: близко, аккуратно, без иллюзий. Знал, когда и как история заберёт его. Этого пока хватало; остальное — потом, когда он будет иметь право хотя бы открыть рот. Знал и то, что без Кондратенко в этой крепости не будет ни обороны, ни манёвра, ни даже честного выхода — все вокруг него, он не вокруг него, он — никто; и значит, его личная задача сводится к простой формуле: не дать истории получить, чего она ждёт.

Стоп. Это вторая задача, Волков. Не первая.

Первая задача — выжить ближайшие три недели в чужом теле так, чтобы никто не догадался. Полк, денщик, батальонный, командир полка, госпитальный врач (если он споткнётся и попадёт в госпиталь раньше времени), мать в Твери — каждый из них знает прежнего Волкова лучше, чем он сам знает себя сегодня; каждый из них при первом неосторожном слове увидит подмену; и любая подмена в этом времени, в этом мундире, в этом полку кончится не «вы кто такой?», а очень спокойной и очень официальной запиской в Петербург о том, что у штабс-капитана Волкова после смерти жены наблюдаются признаки душевного расстройства, и что его следует освидетельствовать. Освидетельствование в начале века означало одно: военный госпиталь, потом отставка, потом ничего.

За тонкой переборкой коротко скрипнули нары — Семён повернулся во сне; со стороны рейда, далеко, протяжно и мирно прогудел корабельный гудок к смене вахт; собака за стеной гавкнула один раз и замолкла. Звуки эти напоминали ему ровно то, что и должны были напоминать: он не один в кабинете и не один в городе.

Значит, не пророк.

Офицер.

Сначала он научится подписываться по-новому — не своей рукой, а рукой реципиента, штабс-капитана Волкова Дмитрия Алексеевича; потом выучит всех, кто пишет ему «Митя» и кто пишет ему «господин капитан»; потом, в течение трёх дней, выйдет на учебное поле и посмотрит на роту — не как «я знаю, как воевать в двадцатом веке», а как командир, полтора месяца отсутствовавший по горю и теперь возвращающийся, обязанный заново разобрать, кто на что годен.