— Но Алтан-тойон не стал его казнить, — продолжала девушка, в ее голосе звучало безграничное уважение к мудрости своего вождя. — Он сказал, что ненависть лишь порождает новую ненависть, и дал ему выбор. Сражаться на нашей стороне, против Эрлика, и искупить свою вину.
— Что⁈ — в один голос выдохнули Инсин и Арслан, который тоже подошел к ним, услышав, что речь идет об их старшем брате. Мысль о том, что Бату теперь будет союзником шаманов, не укладывалась ни у одного из них в голове.
— А я… — щеки Ирены залил густой, болезненный румянец стыда. — Помогала ему, невольно… Была слепа и глупа. И в наказание, или, вернее будет сказать, в искупление, Алтан-тойон приказал мне отправиться сюда. Быть целительницей этого лагеря, служить нуждающимся людям.
Арбан шагнул вперед, беря слово и давая девушке перевести дух.
— Ваш вождь, предводительница, — сказал он, обращаясь к Кейте, — Поступил мудро, как и подобает великому тойону. Я поддерживаю его решение, сейчас каждому из нас стоит думать, в первую очередь, о том, как мы можем помочь друг другу. Наш мир… меняется на глазах, и я безгранично рад этим переменам!
Все, о чем говорили и Арбан, и Ирена, звучало так грандиозно, словно разрозненные ручейки их судеб наконец-то сливались в одну полноводную реку. Но Кейта, стоявшая в самом центре этих событий, чувствовала не только радость. В ее душе поднималось и смутное, тревожное недоумение. Девушка тяжело вздохнула, отходя от шумной группы и подходя к костру, чтобы согреть озябшие руки. Ее отец, ее мудрый, проницательный, как лесной филин, отец, никогда, ни разу в ее жизни, не поступал необдуманно. Каждый его ход был выверен с точностью до миллиметра, как путь стрелы, пущенной рукой мэргэна. Алтан всегда видел на несколько шагов вперед. Но этот его ход она не до конца понимала. Почему он отправил Ирену сюда? С этим странным, почти театральным приказом — остаться здесь, стать целительницей этого «безымянного» лагеря. Зачем было устраивать весь этот спектакль с наказанием и искуплением, если он знал, что лагеря здесь скоро, быть может, уже не будет? Ведь сама удаганка видела будущее этих людей там, на севере, в их айыле, а не на этом ничем не защищенном огрызке земли. Или же… Алтан не думал об этом? Эта мысль была еще более тревожной. Кейта привыкла, что они с отцом всегда думают в одном направлении. А сейчас казалось, они играли в разные игры на одной доске. А еще это ее странное, жуткое сновидение. Образ мертвого улуса, застывшего в последнем мгновении жизни… Вещее ли оно? Было ли это предупреждением о том, что уже случилось, или о том, что еще может случиться? Или это был лишь образ, метафора, посланная ей духами, чтобы предупредить о коварстве Эрлика? А может, это была просто игра ее уставшего, измученного воображения?
Слишком много вопросов и слишком мало ответов. Кейте хотелось как можно скорее вернуться домой, в свой тихий, пахнущий смолой балаган, сесть у очага напротив отца, налить ему и себе травяного отвара и просто поговорить с ним. Увидеть в его мудрых, спокойных глазах подтверждение, что они движутся в правильном направлении, услышать его совет. Но она была здесь, в нескольких лигах от дома. И она была предводительницей, а значит, должна была действовать сама, не дожидаясь указаний, если видела необходимость в этом.
— Хорошо, — сказала Кейта, обращаясь к Арбану и всем, кто ее слышал. — Нам нужно готовиться к Великому Совету. Но оставлять всех этих людей здесь слишком опасно, они пойдут вместе с нами. Ирена, твоя задача — позаботиться о раненых и больных. Подготовить их к дороге. Эрэл, ты отвечаешь за провизию, собери все, что у нас есть и раздели поровну. Никто не должен остаться голодным.
Затем она посмотрела на Инсина и Арслана.
— А вы поговорите со своими людьми. Объясните им ситуацию, они должны понимать, куда мы идем. И зачем. А я… — сказала Кейта, когда все уже были готовы разойтись, выполнять ее приказы, — пока побуду одна. Мне нужно немного подумать.
Не дожидаясь ответов, шаманка развернулась и пошла прочь от шумного лагеря, вглубь леса. Ей действительно нужно было подумать, но еще больше ей нужно было просто несколько минут тишины. Чтобы снова услышать свой собственный голос. И голос своей матери, Великой Тэнгри, который, как она знала, всегда шептал ей в шелесте листьев и пении птиц.
Кейта шла, сама не зная куда, просто углубляясь в лес, подальше от шума и чужих взглядов. Ноги сами привели ее на небольшую, залитую солнцем поляну, которую она знала с самого детства. Это было ее тайное место. Небольшая, круглая поляна, со всех сторон окруженная старыми, плакучими ивами, чьи ветви, как зеленый шатер, склонялись до самой земли, создавая ощущение уединенности и покоя. В центре поляны бил маленький, чистый родник, вода из которого растекалась по мху серебристыми ручейками. Когда-то, маленькой девочкой, она прибегала сюда, чтобы спрятаться от уроков старой Илин или от насмешек Саяна. Сидела здесь часами, предаваясь детским мечтам: о том, как она станет великой охотницей, как найдет затерянный в лесу волшебный цветок, исполняющий желания, как однажды увидит мир за пределами тайги. Тогда, на ее плечах лежала лишь беззаботная легкость…
Теперь все было иначе. Кейта пришла сюда, и поляна была все такой же, тихой, солнечной и умиротворенной. Но вот она сама изменилась. Девушка села на землю у родника, провела рукой по молодой, ярко-зеленой травке, которая только-только пробилась к свету. На ее плечах теперь лежала вся тяжесть этого мира. Ответственность за десятки, сотни жизней. Знание о войне, о демонах, о пророчествах. И боль от потерь и от той любви, которая была одновременно и ее величайшим даром, и самым страшным проклятием. Кейта закрыла глаза, пытаясь найти в себе то самое, детское, давно забытое чувство покоя, но его не было. И долго побыть в одиночестве ей не удалось.
Едва удаганка закрыла глаза и сделала глубокий вдох, пытаясь раствориться в звуках леса, как тихий хруст ветки заставил ее напрячься. Кейта распахнула глаза. Из-за густых ветвей ив, с опаской, с невероятной осторожностью, выглянули трое. Их одежда была грязной, рваной, а лица были исхудавшими и покрытыми пылью долгой дороги. Но это были безошибочно они. Степняки!
Впереди, с луком в руках, шел молодой воин, его глаза, как у затравленного зверя, осматривали поляну. За ним шел еще один, похожий на него, как две капли воды. А замыкала эту троицу девушка-охотница, чья рука не отпускала рукояти ножа, висевшего на поясе. Они увидели Кейту и замерли, как олени, застигнутые врасплох охотником. Степняки не ожидали встретить здесь кого-то. Тем более ее. Предводительницу шаманского народа, которую они знали лишь по жутким рассказам. Лесную ведьму. Кейта тоже была удивлена. Как чужаки смогли пробраться так далеко, практически на их территорию?
— Кто вы? — настороженно спросила удаганка. Трое переглянулись. Они были в ловушке. Уставшие, голодные, на враждебной территории, они наткнулись на ту, кого боялись больше всего. Старший из братьев, Кенже, сделал шаг вперед, медленно поднимая пустые ладони в знак мира.
— Мы не враги, госпожа, — сказал он хриплым от жажды голосом. — Мы… бежали из орды.
— Бежали? — Кейта скептически прищурилась. — От кого? От своего хана?
— От того, во что он превратился, — ответила девушка-охотница, Айгерим. И тут Кейта присмотрелась к ним внимательнее. К этому дикому, первобытному ужасу в их глазах, к тому, как они вздрагивают от каждого шороха. Они были не просто уставшими, эти степняки были напуганы до смерти. И ледяное предчувствие, которое Кейта так старательно пыталась запереть в глубине души, снова подняло свою уродливую голову.
— Что… — начала девушка, ее голос дрогнул. — Что случилось в вашем улусе? Великая Мать, неужели…
Удаганка до последнего, до самой этой секунды, надеялась, что это был лишь намек, только лишь предупреждение. Что ее видение было метафорой, а не страшной буквальной правдой. Но перепуганные, сломленные степные люди, стоявшие перед ней, одним своим видом разрушили все надежды. И они рассказали все Кейте, задыхаясь, перебивая друг друга, словно пытаясь избавиться от этих страшных картин, выжегших их память. Рассказали о возвращении хана, о его странной, жуткой улыбке, об отравленном айраге. О том, как их друзья, их семьи и их близкие застыли, как восковые куклы, в последних мгновениях своей жизни.
