Магические путы, подчиняясь воле, истаяли. Бату, потирая обожженные лодыжки, медленно поднялся на ноги, поддерживаемый двумя охотниками, с недоверием поглядывая на верховного шамана. Он не понимал, что происходит. Где казнь? Где пытки? Степной воин остановился и посмотрел на Алтана.

— Но почему? — прохрипел он. — Почему ты не убьешь меня?

Алтан подошел к нему.

— Потому что убить тебя сейчас, сын Хулан-хана, было бы слишком просто. Это было бы решением Эрлика, а не моим. Я не отвечаю на ненависть ненавистью, я отвечаю выбором.

— И каким таким выбором?

— Я дам тебе время подумать, — сказал Алтан, глядя ему прямо в глаза. — О том, кому ты на самом деле служишь. Тому, кто бросил тебя умирать в ловушке, как сломанную игрушку? Или тем, кто, несмотря на все зло, что ты им причинил, сохранил тебе жизнь?

Верховный шаман отступил на шаг.

— Война грядет, Бату, и война настоящая. Не война степи против леса, а война всех живых против самой тьмы. И в ней каждому придется выбрать свою сторону.

Его голос стал серьезнее.

— Когда наступит решающий момент, я приду к тебе и предложу встать в один ряд с нами. Сражаться на стороне шаманов. Не против твоего народа, а против Эрлика. Того, кто обманул нас всех.

Мир Бату переворачивался на глазах. Он ничего не понимал. Как этот старый колдун может ему доверять? После всего того, что он сотворил? Он же буквально только что покушался на их священный символ, пытался призвать их богиню, чтобы убить ее! Он едва не убил ранее его единственную любимую дочь! А теперь, вместо того чтобы просто, по справедливости, отсечь ему голову, он предлагает сотрудничество? Предлагает сражаться рядом с ними, с шаманами, его заклятыми и ненавистными врагами?

— Ты безумец, — только и смог вымолвить Бату, но произнес он это даже без насмешки.

— Не спорю, — спокойно согласился Алтан. — Но в этом мире, возможно, только безумцы и могут победить.

Вождь подал знак охотникам.

— Уведите его.

Бату, ошеломленный и обескураженный, позволил увести себя. Его физическая ловушка сменилась другой, ментальной. Алтан не стал его казнить, он не стал его пытать, но сделал нечто гораздо худшее. Он… дал ему шанс и дал выбор. И от этого выбора, от этой неожиданной и незаслуженной милости, его жестокая, привыкшая к ненависти душа, болела сейчас гораздо сильнее, чем от любых ожогов и ран. Старый шаман снова всех переиграл. Он слишком хорошо подготовился к своей главной битве.

Когда Бату скрылся в сопровождении стражи, на поляне остались лишь Алтан, старейшины и маленькая дрожащая фигурка Ирены. Все взгляды были устремлены на девушку. Она стояла, опустив голову, ее плечи сотрясались от беззвучных рыданий. Ирена была невольной, но все же соучастницей преступления. Она предала доверие своего вождя, своей наставницы, всего своего народа. Ученица целительницы знала, что по законам клана, помощь человеку, посягнувшему на святыню, каралась изгнанием. Девушка медленно опустила голову, после чего снова, смиренно встала на колени.

— Я… готова, — произнесла Ирена, ее голос был едва слышен.

— Готова к чему, дитя? — мягко спросил Алтан.

— К наказанию. Я виновата, я предала вас всех. Приму любое наказание, которое вы назначите. Изгнание. Позор. Да что угодно, я это заслужила.

Ирена ждала его сурового приговора. Ждала, что вождь племени сейчас отвернется от нее, и ее жизнь в этом айыле будет окончена. Но Алтан молчал. Он долго смотрел на ее сгорбленную, дрожащую спину. А затем вздохнул.

— Встань, Ирена.

Девушка даже не двинулась.

— Встань, я сказал, — повторил верховный шаман, в его голосе прозвучали властные нотки. Она, пошатываясь, поднялась на ноги, так и не решаясь посмотреть ему в глаза. — Наказание, говоришь? Хорошо, будет тебе наказание.

Алтан обвел взглядом присутствующих.

— С этого дня, — громко объявил вождь, — и до тех пор, пока эта война не закончится, ты, Ирена, назначаешься… главной целительницей лагеря беженцев, что образовался под нашим айылом.

Ирена в шоке подняла голову.

— Что?..

— Ты слышала, — кивнул Алтан. — Илин уже стара, ей тяжело разрываться между айылом и лагерем. А там больные, раненые и дети, им нужен постоянный уход. Нужен тот, кто будет следить за их здоровьем, собирать для них травы и варить отвары. Твое сердце полно сострадания, дитя. Иногда даже слишком, оно чуть не погубило нас. Так направь же это сострадание туда, где оно нужнее всего. На тех, кто страдает, на чужаков. На тех, кого другие презирают и боятся.

Это было не наказание, а скорее… испытание. И прощение.

— Ты будешь жить там, в их лагере, — продолжал верховный шаман. — Будешь делить с ними их еду и их беды, будешь лечить их. И, может быть, ухаживая за ними, ты научишься отличать истинное страдание от лживого, научишься видеть не только то, что на поверхности, но и то, что скрыто в душе. Это будет твой урок и твое искупление.

Слезы снова хлынули из глаз ученицы целительницы. Но на этот раз это были слезы не стыда, а благодарности.

— Я… я… спасибо, тойон, — пролепетала Ирена, низко кланяясь. — Я не подведу.

— Я знаю, — ответил Алтан. Он положил ей руку на голову, как отец, благословляющий свою дочь. — А теперь иди. Собирай свои вещи, твои новые пациенты уже ждут.

Ирена, плача и улыбаясь одновременно, развернулась и побежала в сторону лечебницы, чтобы собрать свои травы и мешочки. Старейшины, наблюдавшие за этой сценой, молча переглянулись. В их глазах было безграничное уважение к мудрости своего вождя. Он не просто разрешил кризис, а превратил слабость в силу, предательство в служение, а наказание в исцеление. И для Ирены, и, возможно, для них всех.

Когда Ирена, все еще всхлипывая от пережитых эмоций, вбежала в лечебницу, чтобы собрать свои вещи, она застала там Илин. Старая целительница уже знала обо всем — новости в айыле до нее долетали быстрее ветра. Она стояла у стола, скрестив руки на груди, ее лицо было похоже на грозовую тучу. Илин была абсолютно не рада ни одной из новостей.

— Собираешься, значит? — проскрипела она, когда Ирена начала спешно складывать в свою походную сумку мешочки с травами и чистые повязки.

— Да, Илин, — тихо ответила девушка, не смея поднять на нее глаза. — Тойон приказал.

— А своей головой думать тойон не приказывал? Бежать посреди ночи к врагу, воровать амулеты, подвергать весь айыл опасности! Этому я тебя учила⁈

— Я виновата. Прости меня, наставница…

Илин сердито махнула рукой.

— Что мне теперь с твоим «прости» делать? Мало того, что моя лечебница, место чистоты и покоя, теперь превращается в тюрьму, с этим змеенышем и двумя стражниками у двери! Так еще и моя единственная, бестолковая, но любимая ученица собирает свои вещи и уходит жить к каким-то оборванцам.

В ее голосе, помимо гнева, звучала неподдельная обида и боль. Она любила Ирену, как собственную дочь, которой у нее никогда не было. И мысль о том, что эта чистая, наивная девочка будет жить одна, вдали от дома, среди чужаков и врагов, разрывала ей сердце.

— Я буду приходить, — пообещала Ирена, и ее глаза снова наполнились слезами.

— Приходить она будет, — проворчала Илин, отворачиваясь, чтобы скрыть свои эмоции. — Иди уже, раз решила. Только смотри у меня, если хоть кто-то из них тебя там обидит, хоть слово кривое скажет, возвращайся немедленно! Я сама пойду и отравлю им весь ручей!

Это была ее особая, сварливая форма проявления любви. Ирена подошла и крепко обняла свою наставницу.

— Я люблю тебя, Илин. Спасибо тебе за все.

— Иди уже, говорю, бестолочь, — пробурчала старуха, но все же неуклюже похлопала ее по спине. Когда Ирена, собрав свою сумку, уже собиралась уходить, из-за ширмы, где его переодевали стражники, вышел Бату. Он был в простой, чистой одежде, а на руках его были надеты тяжелые кожаные браслеты без каких-либо украшений — знак пленника. Его сопровождали два суровых охотника. Бату остановился, увидев Ирену с походной сумкой.