Инсин, крадучись, как ночной хищник, добрался до балагана верховного шамана. Времени на вежливость не было, поэтому он, даже не постучав, откинул тяжелый полог и скользнул внутрь. Алтан, на его удивление, не спал. Верховный шаман сидел в центре своего жилища, скрестив ноги, перед низким столиком, на котором горела масляная лампа. Ее ровный свет освещал его лицо, на котором не было и тени сна. Услышав шаги, Алтан поднял свои мудрые всевидящие глаза на Инсина и, казалось, ничуть не удивился появлению ночного гостя. Словно он его ждал.

— Тоже беспокоит бессонница? — с заботливой улыбкой произнес шаман, его голос был спокоен, как тихая заводь. — Или нечто иное привело тебя ко мне в такой час, Сын Степи?

Инсин, тяжело дыша из-за тревожного сердцебиения, подошел ближе.

— Предательство, — выдохнул он. — Ваши люди попали под влияние моего брата! Его вообще не должно быть здесь, Алтан-тойон, при всем уважении к вашему большому и доброму сердцу.

Инсин спешно рассказал о тени, которая выскользнула из балагана вождя и направилась прямиком в лечебницу, о том, как это оказалась юная девушка, которая передала нечто, возможно очень ценное, Бату. Он ожидал увидеть на лице Алтана удивление, гнев, тревогу… но вместо этого верховный шаман лишь улыбнулся с какой-то горькой, всезнающей мудростью.

— Я знаю, — просто ответил тот, от чего Инсин едва ли не поперхнулся.

— Вы… что?

— Догадывался, — поправил себя Алтан. — С того самого момента, как Илин рассказала мне о странной привязанности своей ученицы к нашему «больному».

— Но эта девушка что-то ему передала! Какой-то предмет, который, вероятно, украла у вас! — настойчиво твердил Инсин. — Мы должны немедленно…

— Успокойся, дитя, — мягко прервал его шаман. Он жестом указал на шкуры напротив себя. — Сядь.

Степной воин, хоть и неохотно, подчинился.

— Не переживай, мой юный друг, я прекрасно знал, за чем будет охотиться твой брат, ведомый шепотом Эрлика, — продолжил Алтан, в его голосе прозвучали нотки усталого наставника, объясняющего очевидные вещи нетерпеливому ученику. — И я знал, через кого он попытается это сделать.

— Так зачем же вы позволили? — не выдержав, прервал его Инсин.

— Потому что иногда, чтобы поймать лису, нужно дать ей возможность поверить, что она уже схватила курицу.

Алтан протянул руку и взял со столика, стоящего рядом, предмет. Вождь положил его между ними, в свете лампы тот блеснул матовой белизной. Это было ожерелье, сделанное из огромных, пожелтевших от времени клыков животного, нанизанных на толстый кожаный шнур.

— Талисман из зубов белого медведя, — ответил на немой вопрос своего собеседника Алтан. — Древний артефакт нашего клана. Легенды гласят, что он позволяет говорить с духами Верхнего мира. Тот, кто носит его, может достучаться до самой Тэнгри.

— Но… как! — тут же подскочил Инсин. — Это именно тот предмет, что я видел в руках у девушки. Она передала его Бату!

— Сядь, — ровно произнес верховный шаман. Степной воин опустил голову, пристыженный своим нетерпеливым поведением, и послушно сел. — То, что Ирена ему передала, это красивая, искусно сделанная, но абсолютно бесполезная подделка, которую я изготовил сегодня днем. И которую «случайно» оставил на довольно видном месте в своем балагане.

Инсин приоткрыл рот, словно собрался что-то ответить, но передумал. До него постепенно начал доходить весь масштаб этой многоходовой игры.

— Настоящий талисман, — Алтан преспокойно надел на себя талисман, пряча его под плотной рубахой, — здесь, со мной. Сын Степи, твой брат, окрыленный мнимым триумфом, теперь думает, что у него в руках ключ к вызову богини. Он будет ждать знака от Эрлика. А Владыка Нижнего мира будет уверен, что его план работает. Они оба думают, что контролируют ситуацию. И оба ошибаются.

— Но зачем все это? — в непонимании сводя брови к переносице, спросил Инсин. — Весь этот спектакль.

— Ты плохо знаешь Эрлика, дитя, — слабо улыбнувшись, ответил вождь племени. — С ним иначе и нельзя. Теперь, когда они будут пытаться «вызвать» Великую Мать, используя фальшивый ключ, мы будем готовы нанести Эрлику, уже в его ослабленной, бестелесной форме, очередной удар.

Алтан взял со стола две чаши и неспешно налил в них отвар.

— А теперь, — сказал он, протягивая одну из чаш Инсину, — давай выпьем. Иногда, самая важная часть битвы, это терпение и умение позволить своему врагу самому зайти в ловушку, которую он так старательно строил для тебя.

Пока верховный шаман и степной воин вели свою ночную беседу, продвигая фигуры на воображаемой шахматной доске, Кейта в своем балагане вела отчаянную битву с самой собой. Девушка лежала, укрывшись теплыми шкурами, и отчаянно пыталась уснуть. Усталость, накопившаяся за эти безумные дни, свинцом давила на тело, но стоило удаганке только закрыть глаза, как перед внутренним взором тут же вспыхивали кошмары. Кейта снова видела, как Дерево Скорби рассыпается в прах, унося с собой в небытие тысячи душ, слышала их безмолвный крик, видела уродливо пульсирующие сердца в основании трона Эрлика. Она чувствовала ледяное прикосновение его пальцев и слышала его ядовитый голос, нашептывающий о ее бессилии.

Кейта резко распахнула глаза, ее сердце бешено колотилось, а лоб покрывала холодная испарина. Она боялась снова уснуть и вернуться в этот ад. Девушке абсолютно не хотелось сейчас оставаться одной, в этой тишине тени казались гуще, а страхи обретали форму. Ее мысли, словно ища спасения, сами собой вернулись к тому единственному, украденному у судьбы, идеальному утру. Кейта вспомнила это чувство абсолютной безопасности в чужих объятиях, сонное, безмятежное лицо Инсина, его тихий смех. И тот поцелуй, который, казалось, смог излечить все ее раны, как физические, так и душевные. «Как бы я хотела… — пронеслось в голове девушки. — Остаться в том моменте навсегда. Где не было ни прошлого, ни будущего. Только мы». Отчаянное желание тепла и близости оказалось сильнее и страха, и гордости, и всех правил приличия. Наплевав на все, Кейта подскочила со своей постели. Спешно нацепив подвернувшуюся под руки меховую накидку, удаганка выскользнула из своего балагана.

Она пойдет к нему. А что дальше? Об этом Кейта сейчас особо не думала. Возможно, просто постоит у его двери его балагана, чтобы знать, что Инсин рядом, что она не одна. Но, сделав всего несколько шагов по спящему айылу, взгляд девушки зацепился за одинокую фигуру у центрального, уже почти догоревшего костра. Человек сидел на бревне, спиной к ней, и мерными движениями точил нож-батас о брусок. Саян? Кейта замерла в тени. Что он здесь делает в такой час? Охраняет айыл? Или его тоже мучают кошмары? Широкая спина юноши излучала такое спокойствие и уверенность, что ее безумный порыв показался вдруг Кейте детским и глупым. Не может же такая важная особа, как предводительница племени, бежать к мужчине посреди ночи только потому, что ей внезапно стало страшно! Удаганка уже хотела было так же тихо вернуться обратно в свой балаган, но в этот момент Саян, словно почувствовав ее присутствие, перестал точить нож и, не оборачиваясь, бросил в темноту:

— Не спится, балым?

— Тот же вопрос к тебе, — ответила Кейта, расслаблено опуская плечи. Девушка вышла из тени и присела на бревно рядом с ним, протягивая озябшие руки к теплу последних углей. Саян сделал еще несколько медленных, выверенных движений бруском по лезвию, словно завершая какой-то известный лишь ему ритуал. Затем он отложил нож и брусок и посмотрел на подругу.

— Сны дурные мучают? — спросил шаман просто, без лишних расспросов, и Кейта молча кивнула. Что-то неуловимо изменилось в Саяне за время их короткого, но такого насыщенного путешествия. Вроде и никуда не подевалась его мальчишеская бесшабашность, вечная готовность пошутить и посмеяться. Но он словно стал намного спокойнее. Взрослее. Во взгляде шамана теперь была не только дружеская преданность, но и глубокая, какая-то не по годам мудрая печаль. Сердце Кейты сжалось от внезапного приступа заботы и сострадания к нему. И зачем на их плечи, которые еще совсем недавно должны были носить лишь корзины с ягодами да грибами, упала вся эта тяжесть?