В руке у Бату, лежавшей на полу, внезапно похолодело. Он опустил глаза и увидел, что в его ладони лежит черный, обсидиановый кинжал, с запекшимися на нем каплями крови.

«…настанет твой час. Твой никчемный отец отказался от этой великой чести. Значит, теперь миссия по убийству богини лежит на тебе, мой друг. Ты станешь тем, кто изменит этот мир! Тем, чье имя будут помнить вечно!»

Искушение было слишком велико. Обрести вечную славу и безграничную силу… Старший сын хана напряженно открыл глаза.

— Я сделаю это, — выдохнул он. Соглашаясь не столько ради дела, сколько ради желания наконец избавиться от чужеродного в своей голове голоса.

«А я в тебе и не сомневался. Тогда добудь талисман и жди моего знака».

И с этими словами боль так же внезапно прекратилась, как и началась, а голос в голове пропал. Бату остался на коленях, тяжело дыша, его одежда промокла от пота. Он сжал в руке холодную рукоять кинжала, после чего спрятал оружие за пояс. План был ясен, но оставалась одна проблема. Как ему, пленнику, врагу, попасть в балаган их вождя, в самое охраняемое место в айыле, и что-то оттуда украсть? Это было немыслимо.

— Что с вами⁈ Вам плохо?

Юноша поднял голову. В дверях, с корзинкой в руках, стояла та самая ученица целительницы. Ее лицо было искажено искренним, неподдельным испугом за него. Бату смотрел на Ирену, на ее широко раскрытые, доверчивые глаза, ее готовность помочь, сопереживать. И в его жестоком, расчетливом мозгу мгновенно созрел новый план. Может быть, не нужно никуда прокрадываться? Если дверь ему откроют… изнутри? Нужно лишь немного поиграть, проникнуться «доверием» к этой глупой, сердобольной девчушке. Сделать ее своим инструментом, своим ключом к балагану вождя шаманского айыла.

Бату скорчился, изображая приступ боли.

— Помоги мне… — простонал степной воин. — Похоже Тьма возвращается.

Глядя, как ученица целительницы, бросив свою корзинку, бросается к нему на помощь, он понял — это будет даже проще, чем ожидалось. Ирена подбежала к Бату, ее сердце колотилось от страха. Она опустилась на колени рядом, ее руки растерянно порхали в воздухе, не зная, чем помочь.

— Что я могу сделать? Боль вернулась? Где болит? Ох, мне лучше позвать Илин…

Бату медленно поднял на девушку свой взгляд. Но теперь в нем не было боли, только глубокая, трагическая мука человека, борющегося с невидимым врагом. Он схватил Ирену за руку, его хватка была слабой, но отчаянной.

— Нет, не уходи… — прошептал юноша, его голос дрожал. — Прошу, не оставляй меня одного. Когда я один, приходит Тьма.

Старший сын хана говорил, и каждое слово было тщательно выверенной нотой в этой симфонии лжи. Он смотрел юной целительнице в глаза, позволяя ей увидеть свою «уязвимость» и «слабость». Могучий воин теперь был похож на испуганного ребенка, ищущего защиты.

— Я здесь, — растерянно ответила Ирена, чувствуя, как ее щеки заливает румянец от его неожиданной близости и отчаяния в его голосе. Девушка помогла пациенту лечебницы подняться с пола и умоститься на лежанке.

— Ты… такая светлая, — продолжал Бату, глядя на девушку, поправляющую его подушку, так, словно она была единственным источником света в его мрачном мире. — Возможно, прозвучит странно, но голос у тебя, он как песня ручья. Охлаждает и дарит успокоение.

Юноша медленно, словно с огромным усилием, поднес ее руку к своему лбу, покрытому испариной.

— Эти руки… сразу видно, что принадлежат целительнице. Иного лекарства мне и не требуется.

Ирена замерла. Никто никогда не говорил ей таких слов, никто не смотрел на нее так. Ее всегда считали тихой и незаметной, а этот могучий воин, этот почти мифический герой, сейчас цеплялся за нее, как за свое единственное спасение. Ее юное, неопытное сердце было готово растаять окончательно. И все же, девушка продолжала держать в себя в руках, не позволяла собственным мыслям унести ее дальше стен лечебницы, пропитанных запахом лечебных трав.

— Это вы вовремя напомнили. Я принесу отвар! — пролепетала Ирена, пытаясь высвободить руку.

— Нет! — Бату сжал ее пальцы чуть крепче. — Не нужно никакого отвара. Просто посиди со мной. Поговори со мной о чем-нибудь. О твоем мире, твоих знаниях о травах, о чем-нибудь светлом. Чтобы я мог удержаться… чтобы не провалился обратно в свой бесконечный кошмар.

И Ирена осталась. Она села рядом с лежанкой и, чтобы отвлечь Бату от «боли», начала рассказывать о своем детстве, о том, как Илин учила ее различать сотни оттенков зеленого, о том, как она любит слушать шепот ветра в кедровых лапах. А Бату слушал. Лежал с закрытыми глазами, изображая слабость, но его ухо ловило не только слова юной целительницы, но и интонации, паузы, вздохи. Он, подобно змее, изучал свою жертву, искал ее слабые места, мечты и страхи. Юноша поддакивал, задавал наводящие вопросы, восхищался ее знаниями и добротой.

— Ты, наверное, станешь великой целительницей, — сказал Бату, когда Ирена сделала паузу в своем повествовании. — Даже сильнее, чем твоя наставница.

— Ой, что вы, — смутилась она. — Мне до Илин еще далеко!

— Я так не думаю, — степной воин открыл глаза и серьезно посмотрел на ученицу целительницы. — В тебе есть нечто большее, чем просто знание трав. Сострадание. Настоящее, а это — самый редкий и самый сильный дар.

Бату подлизывался к девушке, умело играя на струнах ее души. Хвалил ее, восхищался ею, делал ее особенной. А Ирена, никогда не знавшая такого внимания, таяла, как снег под весенним солнцем. Когда Илин вернулась в лечебницу, она застала удивительную картину. Ее обычно робкая и молчаливая ученица сидела у постели степного воина и оживленно щебетала, рассказывая ему какую-то историю, а он, «умирающий» пациент, смотрел на нее с самой нежной и благодарной улыбкой. Старая целительница нахмурилась, почувствовав что-то неладное. Но она списала это на простую человеческую привязанность, которая иногда возникает между лекарем и больным. Она еще не знала, что на ее глазах змей уже почти полностью околдовал свою невинную пташку. И что скоро он попросит эту пташку принести ему ключ от клетки.

Прошло еще полдня. Бату мастерски играл свою роль, он был идеальным пациентом — слабым, благодарным, немного капризным. Юноша жаловался на кошмары, и Ирена часами сидела у его изголовья, держа его за руку, пока тот «не уснет». Он отказывался есть, и девушка уговаривала его, кормя с ложечки, как маленького ребенка. Бату медленно, но верно, превращал Ирену из целительницы в свою личную сиделку, свою рабыню. Илин, хоть и хмурилась, видя, как ее ученица забросила все свои остальные обязанности, не мешала. Она считала, что забота о таком тяжелом больном — хорошая практика для юной целительницы, воспитывающая терпение и сострадание.

И вот, ближе к вечеру, наступил момент, которого Бату так ждал.

— Я отнесу свежий отвар тойону, — сказала Илин, беря дымящуюся плошку. — Присмотри здесь, Ирена. И проследи, чтобы наш гость не вставал. Ему нужен полный покой.

Как только старая целительница покинула балаган, Ирена, прежде сидящая за столом и перебирающая баночки с настойками, тут же, как мотылек, летящий на огонь, вернулась к постели Бату.

— Как вы себя чувствуете? — прошептала она. Старший сын хана открыл глаза и слабо улыбнулся ей.

— Теперь, когда ты здесь, гораздо лучше. Словно солнце снова выглянуло из-за тучи.

Ирена покраснела и опустила глаза.

— Ну что за глупости вы говорите.

— Это не глупости, — сказал Бату, и его голос стал ниже, интимнее. Он взял девушку за руку. — Это правда. Я никогда не встречал такой доброты и чистоты. У нас, в степи, женщины другие. Гордые, сильные, как волчицы. А ты… как лесной цветок. Хрупкий и прекрасный.

Юноша нагло, в открытую заигрывал с Иреной, пользуясь ее наивностью и неопытностью. Говорил ей те слова, которые, как он инстинктивно чувствовал, она хотела услышать всю свою жизнь.

— Ничего подобного, я не такая, — пролепетала юная целительница, но не отняла свою руку.