Он погрузился в транс, посылая ей всю свою волю, свою тревогу и братскую любовь. В надежде, что Кейта, там, в бесконечной тьме, услышит его безмолвный зов и поймет, что у нее нет права на ошибку. Потому что цена этой ошибки будет слишком высока.

Падение было бесконечным и беззвучным. Кейта и Инсин летели сквозь черную, бархатную пустоту, крепко держась за руки, и единственным ощущением было присутствие друг друга — островок тепла в ледяной бездне. А потом падение так же внезапно прекратилось. Кейта пришла в себя, лежа на чем-то холодном и влажном. Девушка открыла глаза — они были уже не в Сердце Тэнгри. И не в Междумирье. Тусклый, багровый свет, исходивший, казалось, от самой земли, говорил о том, что они достигли своей цели. Но это место было незнакомым девушке, оно не было похоже ни на что из того, что Кейта уже успела увидеть во владениях Эрлика. Это была не шахта с безвольными душами, не пыльное ущелье-библиотека, не туманное Море Утраченных Голосов и уж точно не обсидиановый дворец местного Владыки. Похоже, благословение Тэнгри забросило их в какое-то новое, неизведанное, сокрытое от посторонних глаз место. И от этого места кровь стыла в жилах.

Гигантский мертвый лес. Но деревья здесь были не естественной природы, они, казалось, были вырезаны из гигантских, почерневших костей. Исполинские ребра уходили в багровое небо, как своды чудовищного собора, а переплетенные фаланги пальцев образовывали голые, скрюченные ветви. Земля под ногами была упругим, неприятно чавкающим ковром из чего-то, похожего на сгнивший мох кроваво-красного цвета. Воздух был тяжелым, пахло здесь не серой и пылью, а чем-то сладковатым, приторным, как запах увядающих лилий, смешанный с запахом сырого мяса. Тишина была почти абсолютной, но время от времени ее нарушал странный звук — глухой, влажный шлепок, словно где-то неподалеку с ветки упал огромный, перезревший плод.

Инсин помог Кейте подняться на ноги, и крепко сжал ее руку. Лицо юноши, обычно такое спокойное, было напряжено, а глаза, зрачки которых расширились в тусклом свете, внимательно осматривали это кошмарное место. Степной воин инстинктивно потянулся к поясу, но там не было ни меча, ни ножа. Они были здесь лишь безоружными духами.

— Где мы? — прошептала Кейта, и ее голос прозвучал неестественно громко в этой тишине.

— Не знаю, — так же тихо ответил Инсин. — Но мне это место не нравится. Оно слишком живое по меркам Нижнего мира. А значит, ничего хорошего ожидать не стоит.

Он был прав. В отличие от остальных мест в царстве Эрлика, которые были мертвыми и статичными, этот костяной лес, казалось, дышал. Красный мох под ногами едва заметно пульсировал, а на ветвях удаганка заметила какие-то странные наросты, похожие на огромные почки. Внезапно, совсем рядом, снова раздался тот самый шумный шлепок. Кейти и Инсин одновременно обернулись. Одна из «почек» на ближайшем дереве лопнула, и из нее на землю вывалилось что-то маленькое, бледное и склизкое. Оно зашевелилось и, расправив тонкие, перепончатые крылья, издало тонкий, жалобный писк, похожий на плач новорожденного. Это было какое-то уродливое, нерожденное существо. Детеныш абаасы.

Кейта с ужасом поняла — это не просто лес, это были ясли. Инкубатор! Место, где Эрлик выращивал своих самых жутких, самых чудовищных созданий. И они попали прямо в его эпицентр. В этот момент со всех сторон, из-за костяных деревьев, начали появляться стражи — высокие, тощие, двуногие существа с гладкой, бледной кожей, без глаз и носа. Лишь огромный, полный острых, как иглы, зубов рот, который они беззвучно открывали и закрывали. Няньки этого кошмарного места. Стражи не нападали, они медленно окружали незваных гостей, отрезая все пути к отступлению. Их движения были плавными, гипнотизирующими, как у змей.

Кейта и Инсин встали спина к спине.

— Кажется, — пробормотал степной воин, — нас все-таки заметили.

— И они не слишком нам рады, — ответила удаганка, пытаясь найти хоть какой-то выход. Но его не было, они были в ловушке, окруженные со всех сторон теми, кто охранял самые темные и сокровенные тайны Нижнего мира.

— Будем нападать? — предложил Инсин, и в его шепоте слышалась привычная готовность воина броситься в бой. Его тело напряглось, кулаки сжались. Юноша инстинктивно искал врага, которого можно было бы ударить. Кейта медленно покачала головой, не сводя глаз с медленно сжимающегося кольца безглазых стражей.

— Нечем, — глухо ответила девушка. Она чувствовала себя сейчас абсолютно бессильной. Вся могущественная магия, сила самой земли, которой Кейта повелевала в Среднем мире, здесь не работала. Этот костяной лес был чужой, мертвой субстанцией, он не отзывался на зов шаманки. А Инсин, каким бы великим воином он ни был, сейчас был безоружен. Его душа не могла держать в руках меч, а его физическая сила осталась далеко, в яранге вождя клана Синего Нарвала. Как сражаться с этими новорожденными созданиями Тьмы? Голыми руками против когтей и зубов? Против магии, законы которой они не понимали?

Стражи подходили все ближе. Теперь юноша и девушка могли видеть их гладкую, влажную кожу, которая светилась изнутри тусклым, фосфорическим светом. Они не издавали ни звука, но Кейта чувствовала их голод, не физический, а духовный. Они хотели поглотить такие аппетитные, светлые души, впитать их, как губка впитывает воду.

— Должен быть выход, — прошептал Инсин, лихорадочно оглядываясь по сторонам. — Они не могут быть неуязвимы!

Но куда бы ни посмотрел юноша, он видел лишь одно — бесконечный, пульсирующий, костяной лес и десятки безглазых, безмолвных фигур, надвигающихся со всех сторон. Отчаяние начало закрадываться в его сердце. Неужели их великий поход закончится здесь, в этом отвратительном инкубаторе, так и не начавшись?

— Не нападай, — строго сказала Кейта, заметив перемены в настроении степного воина, но ее голос был на удивление спокоен. — Не показывай им страх, и, уж тем более, агрессию.

— Что тогда делать? — едва ли не сердито ответил Инсин. — Ждать, пока они нас превратят в свой ужин⁈

— Тише, — шикнула на него удаганка. Она закрыла глаза, отсекая от себя пугающую реальность, и сосредоточилась. Кейта пыталась услышать — не ушами, а душой. Что это за место? Ясли, инкубатор… Место рождения. А что нужно любому новорожденному? Забота, тепло, мамина колыбельная. В голове девушки зародилась безумная, отчаянная мысль. Но это было единственное оружие, которое у нее осталось. Кейта отпустила руку Инсина, шагнула вперед, прямо навстречу ближайшему стражу, и… начала петь.

Это была не боевая песнь шамана и не заклинание, а простая, тихая колыбельная. Та, что напевал ей в детстве ее отец. Песня о луне, что качается в ветвях старой ивы, о сонном мишке, что спит в своей берлоге. Голос Кейты, чистый и звонкий, полился в этот мир уродства и тьмы. И он был таким чужеродным, таким невозможным здесь, что стражи остановились. Они замерли, склонив свои безглазые головы набок, словно прислушиваясь к звуку, которого никогда прежде не слышали. Их беззвучно щелкающие рты закрылись. Инсин смотрел на девушку, ошеломленный. Она стояла посреди этого кошмара, окруженная монстрами, и пела колыбельную. И самое безумное было то, что это работало! Агрессия в монстрах начала угасать. Их хищное намерение сменилось чем-то похожим на детское, недоумевающее любопытство. Стражи медленно, уже не как охотники, а как завороженные слушатели, начали подходить к ней, а Кейта продолжала петь. Она вкладывала в свой голос все тепло, всю любовь, всю нежность, что была в ее душе. Удаганка пела не для того, чтобы их усыпить или обмануть, а чтобы утешить этих заблудших, уродливых, нерожденных детей Тьмы и их верных охранников.

Кейта увидела, как из пустых глазниц одного из стражей, стоявшего совсем близко, медленно выкатилась и потекла по гладкой щеке одна-единственная, черная слеза. Слеза тоски по свету, которого он никогда не видел. Это был их шанс! Пока стражи стояли, завороженные, словно загипнотизированные невиданным доселе звуком, Кейта, не прекращая петь, медленно обернулась через плечо и кивнула Инсину. «Сейчас!». Он понял ее без слов. Неспешно, стараясь не делать резких движений, чтобы не спугнуть это хрупкое противоестественное перемирие, он приблизился к девушке и снова взял ее за руку. Существа никак не отреагировали на его движение, они все так же стояли, как безглазые истуканы, склонив головы и слушая колыбельную удаганки, и, похоже, уже не планировали ими лакомиться. Их первобытный голод был усмирен чем-то более сильным — тоской по тому, чего они были лишены с самого своего рождения.