Степные воины, обескураженные таким началом, инстинктивно остановились. И в этот момент шаманы племени нанесли второй, еще более страшный удар. Старейшины, стоявшие у сэргэ, начали бить в бубны. Но это был не мирный, ритуальный ритм, а бешеный, боевой грохот, проникавший в самую душу. И с этим грохотом на степняков обрушился морок. Мир перед их глазами исказился, превратившись в персональное чистилище для каждого. Для одних тайга вокруг внезапно превратилась в непроходимое, зловонное болото, из которого тянулись костлявые, зеленые руки утопленников, хватая за стремена. Другие увидели, как небо темнеет, и на них, расправив огненные крылья, пикирует гигантская, призрачная птица, чьи когти были готовы вырвать их сердца. Третьи с ужасом смотрели, как их собственные братья по оружию превращаются в уродливых, рогатых абаасы с горящими глазами. Орда, еще мгновение назад бывшая единой, несокрушимой силой, превратилась в толпу обезумевших от ужаса людей. Они кричали, рубили саблями воздух, отчаянно нападали друг на друга, пытаясь отбиться от собственных кошмаров.

Сама природа, казалось, восстала против захватчиков. С верхушек деревьев, словно по команде, на головы нападающих посыпались целые тучи разъяренных шершней, чей гул был подобен реву бури. Из самой глубокой лесной чащи, с яростным ревом, вышли несколько огромных медведей-шатунов. Их глаза горели неестественным, зеленым огнем, а с клыков капала пена. Они не нападали, а просто стояли на задних лапах по краям поляны, перекрывая пути к отступлению, и одного их вида и рева было достаточно, чтобы посеять в сердцах степняков, не привыкших к таким зверям, первобытный ужас.

Кейта стояла на сторожевой вышке, ее длинные волосы развевались на ветру, который она сама же и призвала. Удаганка не сражалась, как остальные, а дирижировала этой симфонией хаоса, была ее центром, ее сердцем. Девушка указывала рукой, и порыв ураганного ветра, срываясь с ее пальцев, сбивал с ног целый отряд, смешивая коней и людей в одну кучу. Она пристально смотрела, и земля под ногами врагов становилась зыбкой и вязкой, как болотная трясина. Кейта чувствовала каждую ветку, каждый камень, каждый корень как продолжение своего собственного, разгневанного тела. И посреди этого хаоса она услышала голос. Громкий, усиленный какой-то неестественной магией, он пронесся над полем битвы, перекрывая и крики, и рев, и грохот бубнов. Голос старшего сына хана.

— Эй, Дочь Леса! Я к тебе с предложением!

Кейта нашла Бату взглядом. Он стоял на небольшом холме, в стороне от основной битвы, окруженный десятком своих самых верных телохранителей.

— Ты ведь хочешь, чтобы мы не проливали лишней крови сегодня, не так ли? — кричал он, и в его голосе звучала насмешливая, уверенная сила. — Твои фокусы впечатляют, не спорю. Но моих воинов много. Они рано или поздно прорвутся. Так уж и быть, я проявлю милосердие! Всего лишь заберу жителей айыла как пленных. Они станут хорошими рабами. Мне нужна лишь твоя голова! Отдай мне ее добровольно, и я сохраню жизнь твоему народу!

Своей обостренной, божественной сутью, Кейта чувствовала то, что скрывалось за словами. И это были не просто гордыня и жестокость Бату. В его голосе звучали чужие, медовые, издевательские нотки. Нотки Владыки Нижнего мира.

Ну, конечно. Старая марионетка, хан Хулан, оказалась не такой уж пригодной к роли палача, он сломался. И Эрлик, не теряя времени, переключился на его сына. На того, в ком сейчас было больше ярости, больше ненависти, больше жажды власти. И он, судя по всему, заранее это все продумал. Вот почему и так легко отпустил ее из Нижнего мира! Эрлик не просто давал ей шанс, а с нетерпением ждал этого момента, как она, дрожащая, не понимающая, что происходит, пешка, совершит свой следующий ход в таких невыносимых условиях. Он хотел посмотреть, что она выберет: жизнь своего народа или свою собственную. Для Владыки Нижнего мира это было лишь очередным увлекательным представлением.

Кейта посмотрела на Бату, на его самодовольное, одержимое тьмой лицо. А затем — на своих людей, которые, несмотря на весь ужас, продолжали отчаянно сражаться. Девушка горько усмехнулась. Что ж, представление так представление. Она была готова и знала, что должна делать. И еще удаганка знала, что Эрлик, наблюдающий за всем этим откуда-то из теней, получит сюрприз, которого он никак не ожидал.

— Ты слышишь меня, ведьма⁈ — голос Бату снова разорвал шум битвы. Он звучал искаженно, неестественно громко. — Твоя голова в обмен на их жизни! Это самое щедрое предложение, которое ты когда-либо услышишь. Подумай хорошо, пока я не передумал!

Рука лесной шаманки медленно поднялась, и этот простой жест, полный власти, заставил грохот бубнов и вой ветра на мгновение стихнуть. Магическая буря улеглась, морок над полем боя рассеялся, как утренний туман, и степняки, приходя в себя, с ужасом смотрели на дело рук своих — на раненых и убитых товарищей, павших от дружеской стали, на обезумевших от ужаса лошадей.

— Я слышу тебя, сын Хулан-хана! — крикнула Кейта в ответ. Ее голос разнесся по всей поляне, чистый и ясный, заставив замолчать даже стоны раненых. — И я принимаю твое предложение!

По рядам и шаманов, и степняков пронесся изумленный, недоверчивый гул. Арбан и Улан, стоявшие на вышке рядом с предводительницей, в ужасе посмотрели на нее, словно девушка сошла с ума.

— Хотун, ты чего это⁈ — прошипел Арбан, хватая Кейту за плечо. — Нельзя! Это ловушка, он убьет тебя!

Но она мягко отстранила его руку. Удаганка не слушала никого, она смотрела прямо на Бату, на его торжествующую, искаженную Тьмой фигуру.

— Ты получишь то, что хочешь, — продолжала Кейта, и ее голос был спокоен и холоден, как лед северных рек. — Но ты получишь это на моих условиях.

— Условиях? — Бату гомерически расхохотался. — Ты, побитая лесная крыса, не в том положении, чтобы ставить условия!

— Ошибаешься, — ответила девушка, и от ее спокойствия по коже Бату пробежал неприятный холодок. — Я все еще могу приказать корням этого холма утащить тебя под землю, а медведям — доделать то, что не успел морок. Мое условие одно — не здесь. Я не хочу, чтобы кровь оскверняла землю моего дома и пугала моих людей. Мы встретимся один на один. Ты и я. Там, где соединяются миры, у Скал Плачущей Верблюдицы.

Кейта играла на его тщеславии. Она выводила Бату из-под защиты его армии и уводила решающую битву подальше от своего беззащитного дома. Старший сын хана на мгновение задумался, глядя на нее с прищуром. Поединок один на один… Это было почетно, в традициях степи. А еще, это была верная победа. Он — могучий воин, в котором теперь текла и сила Эрлика. Она — простая девчонка, пусть и с колдовскими трюками. Без поддержки своего леса, на нейтральной, каменистой земле, она будет беззащитна. К тому же, это было красиво. Эффектно. Обезглавить предводительницу шаманов на глазах у духов двух миров. Это принесет Бату славу, о которой он всегда мечтал. И это будет достойное начало его правления!

— Хорошо! — крикнул степной воин, и его голос был полон предвкушения. — Я согласен. Но если ты посмеешь обмануть меня, лесная крыса, если я увижу хоть тень одного твоего шамана — я разверну войско и вырежу твой айыл до последнего младенца, а их черепами украшу свое седло! Ты придешь одна!

— Я буду одна, — коротко подтвердила Кейта.

— Тогда до встречи, ведьма, — бросил Бату с усмешкой. — Готовься к смерти.

Он отдал короткий, лающий приказ, и орда, хоть и с неохотой, сбиваясь в кучи, начала отступать, унося с собой раненых, бросая убитых. Они оставляли за собой вытоптанную, изуродованную, окровавленную землю и звенящую, напряженную тишину. Битва была окончена. Вернее, отложена. Как только последний степняк скрылся за деревьями, к Кейте со всех ног бросились ее соплеменники.

— Дитя, что ты наделала⁈ — кричал Ойгон, едва волоча ноги и пробираясь к спускающейся с вышки девушке, его лицо было искажено ужасом. — Ты не можешь идти туда! Это чистое самоубийство!

— Бату одержим, — сказала Кейта, минуя последнюю ступень деревянной лестницы. — В нем течет сила Эрлика, я это чувствую. В честном бою, в простой схватке, мне его не одолеть.