Инсин подошел к краю утеса, на котором располагался лагерь. Внизу, скованный льдом, простирался океан. Вдали виднелись торосы, похожие на руины древних, ледяных городов. Над всем этим висело огромное темно-синее небо, на котором еще горели последние, самые яркие звезды. Юноша смотрел на эту суровую, величественную красоту, и его собственные проблемы на мгновение показались ему совершенно незначительными. Сколько поколений этих людей выживало здесь, на краю мира? Сколько бурь они пережили? Сколько врагов — и человеческих, и стихийных — они одолели? Инсин думал о Торвальде, его несокрушимом спокойствии. О Лине, чья задорная энергия, казалось, могла растопить любой лед. О Саяне, чья преданность заставила его так быстро пройти немыслимое расстояние пешком.

Но больше всего Инсин думал о Кейте. Он представлял ее здесь, в этом мире льда и снега. И понимал, что девушка точно не потерялась бы. Она бы нашла общий язык и с медведями, и с нерпами, и, конечно же, с этим колючим, холодным ветром. Ведь укрощать ветра ей не впервой. Инсин впервые за долгое время почувствовал не одиночество, а причастность. Он, Сын Степи, оказался связан не только с лесом, но и с этим суровым северным народом. Проклятие, которое привело его сюда, обернулось странным, неожиданным даром. Оно показало ему, что мир гораздо больше, чем юноша думал. Что вражда — это лишь тень, а настоящая сила, она в единстве. Инсин стоял буквально на краю земли, и утренний ветер, родившийся над ледяными полями, трепал его темные волосы. Он знал, что ему предстоит спуститься в преисподнюю, знал, что может не вернуться. Но теперь он знал и другое — что он идет туда не один. И что он на самом деле сражается не только за одну девушку, а за весь этот разносторонний, прекрасный и хрупкий мир, который степной воин только-только начал для себя открывать.

— Эй, степнячок! — Инсин обернулся. К нему, кутаясь в медвежью шкуру, подходила сонная Лина. Ее светлые волосы были растрепаны, а лицо — забавным и немного помятым после сна. — Решил поздороваться с солнцем раньше всех? У нас оно, знаешь ли, не слишком торопливое, и вообще с характером. Может, вообще решит сегодня не показываться.

— Извини, если разбудил, — просто ответил он. — Я… не мог уснуть.

— Понимаю, — девушка кивнула, и ее взгляд стал серьезнее. — Думаешь о ней.

Это был не вопрос. Она снова видела его насквозь. Инсин молчал — спорить было бессмысленно.

— Эта Дочь Леса та еще штучка, — сказала Лина, словно читая его мысли. — Если она похожа хоть немного на истории, что рассказал о ней твой лесной товарищ, то Эрлику ой как придется с ней попотеть. Она не из тех, кто будет сидеть и плакать в уголке. Зуб ставлю, уже пытается проломить стену в своей темнице или организовать восстание среди падших душ.

Ее попытка подбодрить вызвала у Инсина слабую улыбку.

— Возможно, — вполголоса согласился он, продолжая вглядываться куда-то вдаль. Они помолчали, глядя, как на горизонте начинает разгораться акварельная полоса рассвета.

— Знаешь, — сказала Лина, и ее тон стал задумчивым. — Я видела, как ты смотрел вчера, когда дружок-шаман с упоением рассказывал о Кейте-хотун. Нойон, ты ведь не просто беспокоишься о близкой подруге? — она повернулась к степному воину, и глаза ведающей, казалось, заглядывали ему прямо в душу. Выводила его на разговор. — Ты влюблен в нее, да?

Инсин вздрогнул от прямоты девушки. Он хотел было возразить, отшутиться, сказать, что это не ее дело. Но глядя в эти честные и любопытные глаза, юноша понял, что лгать ей не сможет. Да и какой был смысл. Тяжело выдохнув, Инсин лишь отвернулся к океану.

— Ого, вот это я понимаю, поворот сюжета! — Лина присвистнула. — Сын Степи и Дочь Леса… Пророчество, вражда… и любовь. Прямо как в древнем олонхо!

Девушка помолчала, а потом задала вопрос, который, казалось, мучил ее больше всего. Вопрос, исполненный почти детского недоумения.

— Но дай угадаю, ты ей об этом не говорил?

— О чем? — вопрос Инсина прозвучал настолько искренне, что Лина закатила глаза.

— Что она тебе нравится! Что ты готов ради нее нырнуть в преисподнюю. Что она для тебя — не просто «важный человек» по мотивам какого-то пророчества!

Инсин горько усмехнулся.

— Это всего лишь слова.

— Великий Нарвал, ну ты и душнила! — всплеснула руками Лина, после чего уперлась ими в бока. — Ух, вы, южане, такие сложные! У нас все просто. Нравится человек — подошел, сказал. Подарил лучшую рыбу. Если и ты ему нравишься, отлично! Если нет… ну, что ж, значит, пойдешь дарить эту же рыбу кому-то другому.

— Ты не понимаешь, у нас с Кейтой все немного… сложнее, — вздохнул степной воин. — Она — предводительница вражеского мне народа. Я — сын того, кто пришел уничтожить ее дом. Между нами война, кровь, да еще и пророчество, которое сулит одному из нас смерть…

— И что? — блондинка удивленно вскинула брови. — Это ведь все внешнее, шелуха. А что внутри? Что в твоем сердце? Какая разница, кто чей сын, и кто чья предводительница, если вы оба едва не умерли друг за друга, судя по тому, что растрепал этот шаман?

— Ну и что бы я ей сказал, Лина? «Кейта, ты мне нравишься, но мой отец — одержимый вояка, который хочет тебя убить, а мой брат мечтает пустить тебя на ремни. И, кстати, один древний текст говорит, что один из нас должен умереть, так что давай попробуем что-нибудь построить на этом прекрасном фундаменте»? — Инсин обезоруженно покачал головой. — Это было бы… эгоистично и жестоко. Взваливать на нее еще и это, Кейте и так тяжело. Из-за пропажи ее отца на эти юные плечи свалилась такая ноша, ответственность за все шаманское племя. Она заслуживает покоя, счастья, мира… всего того, что я не могу ей дать.

Лина долго молчала и смотрела на него своим осуждающим стеклянным взглядом. А потом сделала то, чего он совсем не ожидал — легонько, по-дружески, стукнула его кулаком в плечо, сказав:

— Ты — дурак, Инсин-нойон. Благородный, красивый, но такой дурак.

— Это еще почему? — юноша вовсе не обиделся на такое обвинение. В его ответе читалось, скорее, удивление, вперемешку с собственным одобрением этой констатации факта.

— Потому что пытаешься решать за нее, — ответила Лина, поправляя смятую косичку. — Думаешь, ты ее защищаешь, оберегаешь, а на самом деле попросту отнимаешь у своей возлюбленной право выбора. Может, ей не нужен твой покой. Может, ей нужен ты, такой, какой есть, с отцом-маньяком и братом-идиотом в придачу! Может, зная, что она не одна, предводительница нашла бы в себе силы бороться со всей этой Тьмой? — северянка вздохнула. — Настоящая любовь — это не тогда, когда все понятно и легко, а когда ты готов разделить с человеком даже самую страшную бурю. А ты вместо этого пытаешься в одиночку стоять против ветра, думая, что так ей будет теплее.

Инсин выслушал ее тираду, и, несмотря на всю серьезность ситуации, на его губах появилась горькая улыбка.

— Дожил, — пробормотал степной воин, качая головой. — Мне дает советы по сердечным делам девчонка, которая младше меня самого зим на пять.

Лина, которая уже собиралась уходить, резко остановилась и обернулась. Ее прозрачные глаза обиженно сверкнули.

— Это кто здесь еще девчонка⁈ — возмутилась она, уперев руки в бока. — Мне, между прочим, совсем скоро исполняется шестнадцать зим! По нашим законам, я уже взрослая женщина. Могу и замуж выходить, и на охоту на белого медведя ходить одна! — девушка подошла к Инсину снова и ткнула пальцем ему в грудь. — И, не в обиду тебе, степняк, но что-то мне подсказывает, что жизненного опыта у меня в целом будет побольше, чем у тебя. Ты вырос в ханских шатрах, холеным, любимым сынком. Поди только и делал, что ел самые лучшие харчи, да стрелял из лука по степным сусликам. А я в твоем возрасте уже умела сама свежевать тюленя, строить иглу в пургу и разговаривать с духами так, чтобы они не отморозили тебе уши в наказание за дерзость!

Смерив юношу снисходительным взглядом, Лина добавила, чуть тише:

— Ты знаешь, как убивать, а я знаю, как выживать. Это немного разные вещи. И уж поверь, чтобы выжить здесь, — она обвела рукой суровый, ледяной пейзаж, — нужно разбираться в сердцах, и людей, и духов, куда лучше, чем в том, с какой стороны у сабли острие.