Работа закипела. Айыл наполнился смехом, музыкой и суетой. Кейта, казалось, была повсюду: помогала детям вплетать в салама лоскутки, подсказывала женщинам, какие травы добавить в тесто для пирогов, чтобы они были вкуснее, показывала молодым охотникам, как правильно натягивать кожу на новый бубен. Она полностью погрузилась в эту беззаботную атмосферу, и на время ей даже удалось забыть о тревожном сне и тяжести на сердце.

К полудню, когда солнце стояло в зените, праздник начался. Первым было состязание сказителей. Старый Эрдэни, который сам не до конца понимал, как во все это ввязался, сев на почетное место, начал свое олонхо о сотворении мира, и его тихий, скрипучий голос, казалось, уносил всех в седую древность и клонил в беспробудный сон. Но потом вышел Саян. Он заявил, что расскажет новое, ранее не слыханное олонхо. И начал эпическую, полную невероятных подробностей и преувеличений историю… о недавней вылазке ребят в Черные Топи. В его версии Кейта не просто пошла с ними в дозор, а сразилась с целой армией степняков, в одиночку разогнала их, приручила гигантскую лунную щуку, заставила ее поклясться в верности их айылу, а на обратном пути еще и победила в танцевальной битве трех абаасы, выиграв у них мешок волшебных орехов. Он рассказывал так увлеченно и смешно, что даже самые серьезные старейшины не могли сдержать искренней улыбки. Кейта сидела, краснея и смеясь до слез, и швыряла в него шишками, приговаривая, что это те самые волшебные орехи и их у нее с собой еще целый мешок, что лишь добавляло веселья.

Затем начались танцы. Под быструю, вибрирующую музыку хомусов ученики бубна соревновались, кто исполнит самый сложный и красивый танец. Тэмир, несмотря на юный возраст, кружился и прыгал с такой энергией, что его бубен, казалось, вот-вот взлетит в небо. А вечером, когда зажегся большой костер, началась самая любимая часть праздника. Люди сидели вокруг, ели горячие, дымящиеся пироги с ягодами и грибами, и рассказывали истории и олонхо. Веселые — о проделках духов-иччи, которые любят подшутить над зазевавшимися охотниками. И страшные — о встречах с тенями в самой глубокой чаще, от которых стыла в жилах кровь. Кейта сидела между Алани и Саяном, и ее сердце было наполнено тихим, умиротворенным счастьем.

— Твоя очередь, — толкнул ее в бок Саян. — Расскажи нам историю, такую, чтобы прям, ух! Дух захватывало.

Она улыбнулась.

— Хорошо, как скажешь, — произнесла девушка, и ее голос в наступившей тишине прозвучал чисто и звонко. — Я расскажу вам олонхо о рыбке с глазами как звезды и о скворце с сердцем как солнце.

Кейта сделала паузу, собираясь с мыслями, и начала свой рассказ.

'В те времена, когда горы были молодыми, а реки сами выбирали, куда им течь, в самом сердце тайги было Озеро Глубоких Снов. Вода в нем была такая чистая, что на дне можно было увидеть отражение каждой звезды на небе. И в этом озере жила маленькая рыбка. Чешуя ее была не серебряной, а темно-синей, как ночное небо, и на каждом боку у нее горела крошечная, яркая звездочка. Она была самой быстрой и любопытной из всех подводных жителей. Рыбка знала каждый камушек на дне, каждую корягу, каждую историю, что шептали ей старые сомы. Но больше всего на свете она любила смотреть наверх, на границу своего мира. На странный, колышущийся потолок, сквозь который пробивался другой, непонятный и манящий свет.

А над этим озером, в ветвях старой плакучей ивы, жил молодой скворец. Его перья были черными, как полированный камень, и отливали на солнце медью. Он был самым смелым и свободолюбивым из всех птиц. Летал выше всех, его песня была громче всех, а его сердце билось в такт ветру, что гулял над бескрайними просторами. Скворец знал каждый изгиб реки, каждую поляну, каждый путь, начертанный на земле следами зверей. Но больше всего на свете он любил сидеть на своей иве и смотреть вниз, на таинственную, темную гладь воды, в которой отражался его мир, но жил своей, непонятной и загадочной жизнью.

Однажды, на рассвете, когда туман еще лежал на воде, скворец увидел ее. Рыбка подплыла к самой поверхности, и ее глаза-звездочки с любопытством смотрели прямо на него. На его темный, стремительный силуэт на ветке на фоне разгорающегося неба. И с этого дня они стали встречаться каждый день. Каждый рассвет и каждый закат. Он сидел на своей ветке, а она подплывала к самой кромке воды. Скворец не мог спуститься к рыбке, потому что захлебнулся бы в ее мире. Рыбка не могла подняться к скворцу, потому что задохнулась бы в его. Они были разделены невидимой, но непреодолимой границей.

И они начали разговаривать. Скворец рассказывал рыбке о бескрайней степи, что лежит за лесом, о чувстве полета, о том, как солнце согревает крылья. Он пел ей песни ветра, гор и далеких странствий. А рыбка рассказывала ему о тайнах глубин, о молчаливой мудрости подводных пещер, о танцах водорослей и о том, как звезды отражаются на дне, создавая второе небо. Она пела ему песни тишины, покоя и корня вечного древа, что держит весь их мир.

Рыбка и скворец полюбили друг друга. Не за то, кем они были, а за тот мир, который каждый из них дарил другому. Он полюбил в ней глубину и тайну, которой ему так не хватало в его вечном движении. А она полюбила в нем свободу и простор, о которых она не могла и мечтать в своем тихом, замкнутом мире. Но их любовь была горькой. Потому что они не могли быть вместе. Однажды скворец, не в силах больше выносить эту разлуку, сказал: «Я нырну к тебе! Я научусь дышать под водой, и мы будем вместе!». Он сложил крылья и камнем бросился вниз. Но вода, такая прекрасная издалека, оказалась для него холодной, тяжелой и смертельной. Он начал захлебываться, и рыбка, в ужасе, из последних сил вытолкнула его обратно на берег.

В другой раз рыбка, обезумев от горя, сказала: «Я выпрыгну к тебе! Я научусь дышать твоим воздухом, и мы будем вместе!». Она собрала все свои силы и выпрыгнула из воды на мокрую траву. Но воздух, такой желанный и свободный, обжег ее жабры, и она начала задыхаться. И скворец, плача, клювом осторожно столкнул ее обратно в спасительную воду. Они сидели, каждый на своей стороне границы, и тихо горевали. Потому что поняли, что их любовь невозможна. Они были созданы разными, для разных миров. И чтобы быть вместе, одному из них пришлось бы умереть, предав свою суть'.

— И что же было дальше? — не выдержав, спросил Тэмир, нервно заерзав не месте. — Неужели они так и расстались? Это ведь несправедливо!

Кейта вздохнула и посмотрела на огонь, в ее глазах отражалось его пламя.

— На самом деле, никто не знает, чем закончилось это олонхо, — тихо сказала она. — Говорят, оно еще не дописано. Говорят, что Великая Мать Тэнгри, видя их любовь и их муку, до сих пор думает, как соединить воду и небо, не разрушив ни то, ни другое. А рыбка и скворец… они так и продолжают видеться на границе своих миров. И ждут. Просто ждут…

Она опустила глаза на свои пальцы, перебирающие салама, и на поляне повисла тишина. В этой тишине каждый думал о своем, но все вместе надеялись, что для этого олонхо Великая Мать все-таки придумает счастливый конец. Когда последние угольки костра начали подергиваться седым пеплом, а соплеменники, сонные и умиротворенные, расходились по своим балаганам, Кейта осталась на поляне почти одна. Она не спешила уходить, ей нужно было хотя бы что-то делать руками, чтобы голова не взорвалась от мыслей. Девушка молча собирала разбросанные лоскутки, оставшиеся после плетения салама, составляла пустые корзины из-под ягод, убирала деревянную посуду. Тихие шаги за спиной заставили ее обернуться. К юной шаманке подошел Саян.

— Эй, ты как? — в голосе не было ни капли обычной шутливости. Он звучал тихо, серьезно, и в нем было столько неприкрытого сопереживания, что у Кейты защипало в носу. Она редко слышала от вечно задорного балагура такие болезненные, почти отцовские нотки. Саян действительно переживал за нее.

— Нормально, — девушка пожала плечами, стараясь, чтобы ее голос звучал беззаботно, и отвернулась, усаживаясь на бревно, чтобы друг не видел ее лица. — Устала немного. Последние несколько дней были… тяжелые.