Почти сразу же прилетела стрела. Она ударила сзади, под левую лопатку, и Сергей, дёрнувшись, почувствовал, как древко, вибрируя, застыло в теле. Накрываемый адреналином, боли он не ощутил — только сам факт. Неудобно. Очень неудобно, когда из спины что-то торчит. Он попытался дотянуться до стрелы, но рука не слушалась, а строй уже снова двинулся, и он, стиснув зубы, продолжал держать щит. Продолжал стоять. Потому что больше ничего не оставалось.

Выхода не было.

Да, Сергей не видел общей картины — только то, что перед глазами: щиты, мечи, лица. Но если бы он мог взглянуть на происходящее сверху, то увидел бы, как защитники отходят. Не бегут — отходят, организованно, прикрывая друг друга, концентрируясь вокруг домика, где лежал раненый Владимир. Пушкари под прикрытием дружинников оттаскивали туда орудия — последние три пушки, из которых ещё можно было стрелять. Пищальщики и стрелки, экономя заряды, набивались внутрь и рассредоточивались у окон. Вокруг дома быстро, но без паники, вырастала живая изгородь в несколько рядов — лучники, копейщики, мечники. Княжеская гвардия, остатки бабкинской дружины, ополченцы — все, кто мог держать оружие. И эта изгородь соприкасалась краем с каре, образуя единый, ощерившийся железом фронт.

Сергей по-прежнему стоял в строю, вжимая плечо в щит. Древко стрелы, торчавшее из спины, цеплялось за что-то при каждом движении, вызывая боль, но он загнал её туда же, куда загонял страх и усталость. Рядом, привалившись к его ноге, лежал Вадим. Он больше не дышал. Сергей не смотрел на него — не мог. Потом. Всё потом.

Барабан бил — теперь реже, глуше, словно отсчитывая последние минуты. Каре больше не двигалось. Оно стояло, и враг, разбиваясь о щиты, откатывался, чтобы через мгновение накатить снова.

Грохнула пушка которую Дронов успел развернуть у самого крыльца. Картечь ударила в гущу нападавших, заставив их на мгновение отпрянуть. А потом всё началось снова. И Сергей, перехватив меч, приготовился. Выхода по-прежнему не было, но это уже не имело значения.

Он отбил копьё, потом ещё одно, и вдруг почувствовал, как щит дёрнулся и ушёл в сторону. Лопнуло крепление — кожаный ремень, не выдержав очередного удара, порвался, и щит, крутанувшись, улетел куда-то под ноги. Каре мгновенно сомкнулось, закрывая брешь, и Сергей остался снаружи, один перед тремя римскими скутатами.

Они были огромны. Закованные в кольчуги до колен, в шлемах с красными гребнями, с большими овальными щитами, за которыми прятались почти полностью. Лица — сухие, обветренные, с жёсткими складками у ртов. Глаза смотрели без злобы — с уверенным, профессиональным интересом. Так смотрит мясник на тушу перед разделкой. Один, что постарше, с седыми висками, выступившими из-под шлема, коротко бросил что-то остальным, и они начали расходиться, беря Сергея в полукольцо.

Сергей толкнулся спиной в щиты — не пустили. Строй держали мёртво. Вариант один. Вперёд.

Снимать с плеча карабин времени не было. Он мысленно поблагодарил Андрея-оружейника за его подарок и, выбросив вперёд левую руку, нажал тугую кнопку на наруче. Грохнуло. Дробь ударила в лицо ближайшему римлянину — тот, не успев удивиться, рухнул навзничь, выронив щит. Сергей, не останавливаясь, поднял правую руку, и второй выстрел, пулевой, пробил шлем второму. Третий, тот что постарше, на мгновение замешкался, и этого хватило: Сергей перекинул со спины карабин — выстрел, ещё выстрел, ещё. Старый, и еще двое что стояли за спинами передовых, повалились один за другим.

Карабин щёлкнул пустым затвором. Сергей отбросил его и, выхватив меч из ножен, а кинжал — из-за пояса, ринулся на опешивших римлян. Он плохо понимал, что делает. В нём будто что-то переключилось — какая-то последняя шестерёнка провернулась и встала на место. Он понял: смерть неизбежна. Да, он хотел жить, очень хотел, просто до дрожи, но ясно осознавал — время умирать. И всё, что его заботило сейчас, — сделать это красиво, забрав с собой как можно больше врагов.

Сергей не мог видеть, что происходит за его спиной. Но оттуда, раздвинув щиты, уже выскакивали его витязи. Они тоже всё поняли. И пришли к тому же выводу.

Магомед, старший научный сотрудник, который в прошлой жизни не смог зарезать курицу, когда его попросили, сейчас с остервенением орудовал дубиной. Каждый удар был страшен: тяжёлый, как кузнечный молот, он опускался на римские шлемы, и те плющились, будто бумажные. Хруст костей, брызги крови — Магомед работал молча, и только его глаза, тёмные и спокойные, казались двумя углями на каменном лице.

Нурлан вырвал саблю у убитого степняка и теперь, крича что-то нецензурное на смеси казахского и русского, снимал голову за головой. Он рубил с потягом, как учили, и клинок, описав сверкающую дугу, отсёк одному римлянину кисть, другому скользнул по лицу, третьему рассёк сонную артерию, и кровь хлестнула фонтаном. Артём показывал чудеса работы мечом: колющий в горло, рубящий по ногам, отбив, перевод, укол. Его меч летал, как живой, и каждый, кто приближался, падал, не успев понять, откуда пришла смерть. Цой ловил копья руками — одно, другое, — вырывал их и, развернув, втыкал в хозяев. Он двигался бесшумно, как тень, и там, где он проходил, оставались только мертвые.

Кто-то из-за спины помогал выстрелами из дробовика — сухие, резкие хлопки, и очередной римлянин, набегавший с мечом, опрокидывался назад. Строй перед ними дрогнул. Но впереди всех был Сергей. Он не кричал, не выл, не матерился. Он хладнокровно убивал. Меч в живот — и римлянин складывается пополам. Кинжал в глаз — и следующий валится, даже не вскрикнув. Ещё одна стрела влетела в плечо, но скользнула по кольчуге, и впилась, не задев ничего важного. Сергей даже не заметил.

Когда перед ним оказались двое с щитами, он разбежался, занёс над головой меч, и они инстинктивно прикрылись щитами сверху. Но он, резко присев, рубанул по ногам — оба рухнули, ещё не успев осознать, что произошло, а он уже был за их спинами.

Сзади раздался крик:

— Воевода, в сторону!

Сергей отпрыгнул на одних инстинктах — и вовремя. Грохнула сотка. В упор, картечью. Заряд пробил в толпе врагов широкую просеку — кровавую, дымящуюся, заваленную телами. В эту просеку, взревев, ринулось каре. Щиты давили, копья кололи, сапоги топтали — каре теснило врага к воротам, и римляне не понимали, как такое возможно. Из-за их спин уже вовсю били лучники, но стрелы либо отлетали от монстра в богатых доспехах, либо втыкались, не причиняя вреда. Сергей шёл вперёд, и на него было страшно смотреть: весь в крови, с обломком стрелы в спине, с другой, торчащей из плеча, он шагал сквозь град стрел, даже не пригибаясь.

Каре вздрогнуло, и взорвалось. Дружинники отбросили щиты и ринулись на врага. Цель была одна: рвать, резать, убивать. Да, римляне — хорошие воины, дисциплинированные, тренированные. Но, как и все здесь, очень суеверные. Вид неубиваемого русского воеводы разбудил в них страх перед богами, а рёв пушек и вой картечи добил остатки выдержки. Строй их дрогнул, и они побежали.

Очнулся от этой безумной пелены Сергей уже на стене, не понимая, как здесь оказался.

В реальность вернул его резкий звук рога. Низкий, протяжный, он плыл над полем боя, перекрывая крики и стоны. Во рту было сухо, как в пустыне, левое плечо горело огнём, а спина напоминала о себе пульсирующей болью. Стрела, торчавшая из-под лопатки, теперь была обломана — кто-то, видимо, попытался её вытащить, но не смог, только хуже сделал.

Он посмотрел вниз, за стену. Враг отходил. Он видел это, но не мог поверить. Римляне, ещё недавно уверено чеканившие шаг, теперь бежали к берегу, бросая щиты и оружие. Варяги, те немногие, что уцелели, торопились к туда же, даже не пытаясь сохранить строй. Кочевники уже скрылись в степи, и только облака пыли на горизонте указывали, куда они ушли. Что случилось? В чём причина? Неужели они испугались?

Сергей поднял глаза на водную гладь и понял.

К берегу, окутавшись дымами сделавших залп орудий, приставали драккары, пять штук. Они шли строем, и на переднем, раздуваясь на ветру, реял белый флаг с синим косым крестом. С них, прямо в воду, с боевым кличем соскакивали закованные в броню воины.