Я слушал и пытался не кривиться. Получалось плохо.

— То есть люди вкалывают за жилье и жратву, — сказал я. — С утра на стройку, вечером в барак.

— Утрируешь.

— Правда? А как на самом деле?

Ли помолчал. Потом ответил — ровно, без эмоций:

— На самом деле — примерно так. Работают, получают кров, еду и охрану. Возвращаются ночевать. Утром — снова на смену. Выходные — раз в десять дней, и то не всем.

— Трудовые лагеря, — тихо сказал Рокот.

Ли повернулся к нему. Лицо непроницаемое.

— Система выживания.

— Именно ради этого люди неделями стоят в очередях? — спросил я, вспомнив толпы у Стены. Изможденные, оборванные, с узлами и баулами. Женщины с детьми, старики, мужики с пустыми глазами. Все они стояли и ждали. Чтобы попасть сюда. Чтобы получить свой ID и место в бараке.

Ли пожал плечами.

— А как лучше? Мясные станции и биофабрики?

Я не ответил. Крыть было нечем, и он это прекрасно понимал. В Москве люди жили по подвалам, жрали крысятину и мерли от инфекций, которые в нормальное время лечились таблеткой антибиотика. В Москве не было ни стен, ни закона, ни медицины — только ГенТек, который не защищал, а использовал. И Эдем, который уничтожал.

А здесь — бараки, пайки и социальный рейтинг. Звучит паршиво. Но если сравнивать…

Я стиснул зубы и промолчал.

Ли, видимо, принял мое молчание за согласие. Или за то, что спорить мне не хотелось. И правильно принял.

— Сколько вас тут? — спросил я, меняя тему. — В смысле, всего. Населения.

— Закрытая информация, — тут же ответил Ли.

— Ли…

Он вздохнул.

— Несколько десятков тысяч. Точнее сказать не могу.

Несколько десятков. Я прикинул в уме. Пусть двадцать тысяч. Пусть даже тридцать. Сколько это процентов от довоенного населения? Жесть. Было десять миллионов, осталось двадцать-тридцать тысяч…

Потом я подумал еще раз и скорректировал реакцию. Тридцать тысяч — под единым командованием, за стенами, с инфраструктурой, производством и армией. Это не кучка выживших в подвале. Это, по нынешним меркам, целое государство. В Москве, где люди прячутся по норам от механоидов, мародеров и каннибалов, о таком даже мечтать не приходилось.

Тридцать тысяч — это сила. Вопрос только в том, как этой силой распорядиться.

ЗСД пошла на снижение, и эстакада нырнула вниз, к земле. Броневик мотнуло на съезде, и мы вкатились в городскую застройку. Совсем другую.

Первое, что бросилось в глаза — блокпост. Не просто шлагбаум с парой бойцов, а полноценное укрепление: бетонные блоки, мешки с песком, огневые точки на крышах ближайших зданий. Пулеметные гнезда, камеры наблюдения, направленные антенны. Внутренняя стена — пониже внешней, но не менее серьезная.

Наш броневик притормозил. Конвойный у кабины переговорил с кем-то по рации, снаружи лязгнуло, загудел электромотор, и тяжелые ворота поползли в сторону. Мы проехали, за нами — второй броневик.

Внутренний район. Васильевский остров, судя по табличке на столбе — полустертой, но читаемой.

Я прильнул к бойнице.

Бараки. Длинные, приземистые, собранные из контейнеров и строительных модулей. Между ними — утоптанные дорожки, натянутые веревки с бельем, дымящиеся трубы полевых кухонь. Людей было много — больше, чем я ожидал. Мужчины в серых робах, женщины в похожей одежде, дети — тоже в сером. Серое на сером. Робы одинаковые, казенные, безликие. Все куда-то шли, несли, тащили, толкали. Рабочий день в разгаре.

Мимо проплыл строительный участок — бригада из пятнадцати-двадцати человек разбирала кирпичную стену, передавая обломки по цепочке. Дальше — мастерская под навесом, где кто-то варил арматуру, разбрасывая снопы искр. Еще дальше — медпункт, судя по красному кресту на стене. У входа очередь — человек десять.

Тоскливое зрелище. Функциональное, рациональное, продуманное — и абсолютно тоскливое. Ни цвета, ни разнообразия. Только серый бетон, серые робы и серое небо над головой. Работающий конвейер выживания, и каждый человек — винтик. С присвоенным номером и рейтингом.

Броневик миновал Васильевский без остановок. Новый блокпост, новый шлюз, новые ворота. Проверка заняла чуть дольше — минуты три, пока конвойный перетирал что-то по рации. Потом пропустили.

Следующий блокпост — и характер застройки снова изменился. Резко.

Крестовский остров встретил нас тишиной и относительным порядком. Здания здесь были в куда лучшем состоянии — несколько корпусов даже выглядели почти нетронутыми, с целыми стеклами и работающим освещением. Между домами — аккуратные дорожки, фонарные столбы, часть которых горела. Людей на улицах было меньше, и одеты они были иначе — во что-то, напоминающее нормальную одежду. Кто-то даже нес папку с документами. Папку. С документами.

Мир, в котором существуют папки с документами, все-таки устроен чуть лучше, чем тот, где главным документом является ствол автомата.

Броневик повернул к набережной, и я увидел пристань.

У причала стояли корабли. Не суда, не яхты — именно корабли. Военные. Два ракетных катера, серые, хищные, со спаренными пусковыми на носу и зенитными установками на корме. За ними, чуть поодаль, виднелся силуэт покрупнее — тральщик или что-то подобное, я не разбирался в корабельных классах. На мачтах — антенны, на палубах — фигуры матросов.

Я присвистнул.

— Кучеряво, однако.

Ли посмотрел в бойницу и чуть усмехнулся. Впервые за всю дорогу я увидел на его лице что-то, похожее на настоящую эмоцию.

— Балтийский флот, — сказал он. — Что осталось.

Новая эстакада. Крестовский остался позади. Броневик набрал скорость, проскочил мост — короткий, метров двести — и пошел по широкому проспекту, который когда-то, наверное, был оживленной магистралью. Сейчас он был пуст и чист — ни мусора, ни обломков, ни брошенных машин. Только ровный асфальт, белая разметка и фонари. Работающие фонари.

Впереди, в дымке, вырастали башни.

Лахта-Сити. Несколько небоскребов, вздымающихся над городской застройкой. Самый высокий — по центру, метров четыреста, не меньше. Стеклянный шпиль уходил в облака, терялся в серой пелене. Остальные — пониже, но не менее внушительные. Стекло, металл, бетон. Целые, неповрежденные, блестящие даже сквозь пасмурную хмарь.

Небоскребы выглядели неуместно. Как реликты из другой эпохи, случайно забытые посреди постапокалипсиса. Вокруг — руины, бараки, стены. А здесь — башни из стекла и бетона, сияющие так, будто ничего не произошло. Будто пять лет назад мир не рухнул в ядерный ад.

Частная ПРО. Вот что могут сделать люди, у которых хватило мозгов и ресурсов, чтобы подготовиться.

Последняя стена оказалась самой серьезной. Выше остальных, толще, с двойным рядом укреплений. Вышки, прожекторы, колючка по верху. Ворота — стальные, массивные, как на подводной лодке. У проезда — не два и не четыре бойца, а полноценный караул: десяток автоматчиков в полной экипировке, бронированный пост с пулеметным гнездом, сканеры, камеры, дроны наблюдения, висящие в воздухе парой сотен метров выше.

Здесь проверка заняла минут десять. Конвойные вышли, предъявили документы, обменялись кодами по рации. Нас с Рокотом и Громом заставили выйти — проверили визуально, сверили с чем-то в планшете. Один из караульных задержался на мне взглядом чуть дольше положенного. Ну да. Живой синтет — зрелище нерядовое. Понимаю.

Пропустили. Ворота разошлись, броневик нырнул в тоннель шлюза. Темнота, гул двигателя, отраженный от бетонных стен. Потом свет — и мы выехали на подземную парковку.

Я огляделся. Просторно, чисто, хорошо освещено. Ряды машин — в основном военная техника, но попадались и гражданские, в основном — дорогие внедорожники. На стенах — указатели, номера секторов, камеры. Пахло бетоном и машинным маслом. Обычная подземная парковка, из тех, что раньше были под каждым торговым центром. Только вместо минивэнов и седанов — бронетранспортеры и армейские грузовики.

Конвойный открыл заднюю дверь, и мы выбрались наружу. Рокот разогнулся, хрустнул шеей. За ним вылез Гром, мрачно огляделся, но промолчал.