А потом офицер понял, что я над ним издеваюсь.

Лицо его пошло красными пятнами, на скулах заиграли желваки, глаза сузились. Он медленно убрал руку из-под стола и положил обе ладони на столешницу. Сдерживается. Из последних сил, но сдерживается.

— Ты что, — процедил он сквозь зубы, — шутки тут шутить вздумал?

Я смотрел на него все тем же спокойным, серьезным взглядом.

— Нет, — сказал я. — Я абсолютно серьезен. Именно с этой целью мы перлись у всех на виду к воротам фильтрационного лагеря. Открыто. Без маскировки. С ранеными и гражданскими. А потом, не оказав сопротивления, дали себя разоружить и повязать.

Пауза. Офицер молчал, буравя меня взглядом.

— Гениальный план по захвату, правда? — продолжил я. — Прийти к врагу, сдаться, позволить себя запереть в камере. Стратегия уровня «бог». Эдем бы оценил.

Офицер открыл рот, чтобы что-то сказать, но я его опередил:

— Ты или тупой, или прикидываешься. — Я говорил спокойно, без злости, просто констатируя факт. — Я понимаю, у тебя работа такая — допрашивать всех подряд. Но я тебе не «все подряд». И ты это знаешь, иначе не стал бы устраивать весь этот цирк с ЭМИ-излучателями и усиленным конвоем.

Кивнул в сторону одного из устройств в углу.

— Так что давай не будем тратить время. Ни мое, ни твое. Свяжись с командованием. Доложи, кого вы взяли. Пусть пришлют кого-нибудь, кто уполномочен принимать решения. А с тобой мне разговаривать не о чем.

Тишина.

Офицер смотрел на меня взглядом, который не предвещал ничего хорошего. Даже воздух, казалось, загустел.

— Не о чем, значит, — медленно повторил офицер.

— Не о чем, — подтвердил я. — Ничего личного. Просто ты — рекс на фильтрации. А я — не рядовой беженец, которого можно пугать и давить. Мы с тобой в разных весовых категориях. И ты это понимаешь не хуже меня.

Это было рискованно, но продолжать играть в вопросы-ответы с этим типом не имело смысла. Он не тот человек, который может что-то решить. Он — инструмент. А мне нужен тот, кто держит этот инструмент в руках.

Офицер усмехнулся.

Медленно, холодно. Усмешкой человека, которому только что сказали, что он ничего не значит — и который собирается доказать обратное.

— В разных весовых категориях, значит, — повторил он, словно пробуя слова на вкус. — Ну-ну.

Его рука снова скользнула под стол.

Щелчок.

Твою мать!

А вот так мы не договаривались!

Тело прошил мощный разряд — лаже лампа под потолком, кажется, замигала. Ток прошил тело от запястий до лодыжек, заставляя мышцы сокращаться помимо воли. Спина выгнулась дугой, зубы стиснулись так, что, казалось, вот-вот раскрошатся. Я не закричал — просто не успел набрать воздуха.

Секунда. Две. Три.

Щелчок. Ток прекратился.

Я обмяк в кресле, тяжело дыша. Перед глазами плыли цветные пятна, в ушах звенело, по вискам стекал пот. Руки и ноги мелко подрагивали — остаточные судороги, мышцы еще не поняли, что пытка закончилась.

Вот, значит, что это за скобы на полу. Электроды, мать их. Вот ублюдки продуманные!

— Ну как? — голос офицера доносился будто сквозь вату. — Достаточно я поумнел в твоих глазах? Или нужно повторить?

Я медленно, с усилием поднял голову и посмотрел на него.

Офицер сидел в той же позе — откинувшись на спинку стула, руки на столе. Только теперь на его лице была улыбка. Довольная, самодовольная улыбка человека, который считает, что доказал свою правоту.

Я сплюнул на пол. Слюна была с привкусом железа — прикусил щеку, когда током било.

— Нет, — сказал я. Голос сел, но я пытался говорить уверенно. — Теперь ты в моих глазах стал совсем конченным дегенератом.

Улыбка сползла с лица офицера.

— Что ты сказал?

— Ты слышал. — Я откашлялся, сглотнул кровавую слюну. — Свяжись с начальством и доложи о задержанных. А со мной тебе разговаривать не о чем. Я вообще не уверен, что могу обсуждать какие-то вопросы с вертухаем с фильтрации.

Офицер побелел. Буквально — кровь отхлынула от лица, сделав его землисто-серым. На скулах проступили красные пятна, а глаза сузились в щелки.

— Вертухаем, значит, — повторил он тихо, почти шепотом. — Ну-ну…

Щелчок.

На этот раз разряд был сильнее. И дольше. Намного дольше.

Мир превратился в белую вспышку боли. Я чувствовал, как сокращаются мышцы, как выгибается позвоночник, как противно скрежещут сведенные судорогой челюсти. Чувствовал запах — паленый, неприятный. Где-то на краю сознания мелькнула мысль: если он не остановится, это может кончиться плохо. Сердце не железное, даже у синтетов.

Щелчок.

Я рухнул обратно в кресло, хватая ртом воздух. Сердце колотилось как бешеное, перед глазами все плыло и двоилось. В ушах — звон, громкий, назойливый.

«Показатели критические», — сообщил Симба откуда-то издалека. — «Рекомендую избегать повторной стимуляции».

Спасибо за совет, железяка. Очень своевременно.

— Может, теперь поговорим? — голос офицера пробился сквозь звон.

Я поднял голову. Тяжело, медленно. Посмотрел ему в глаза.

— Нет, — прохрипел я. — Теперь я окончательно уверился, что ты не просто дегенерат. Ты — клинический идиот. А с идиотами мне говорить не о чем.

Офицер смотрел на меня. Молча. Тяжело. В глазах металось еле сдерживаемое бешенство.

Я отдышался. Насколько это было возможно — тело все еще потряхивало, сердце колотилось где-то в горле, руки и ноги казались ватными. Но голова работала. Пока еще работала.

— Я захватывал коптер ГенТек и перся на нем сюда из самой Москвы, — сказал я, глядя офицеру в глаза. — Не для того, чтобы удовлетворять твое любопытство.

Что-то в его взгляде дрогнуло. Едва заметно, на долю секунды — но я это увидел. «Коптером из Москвы» зацепило, видимо. По ходу, эта информация не вязалась с его картиной мира, где я — просто очередной диверсант, которого нужно расколоть.

— Среди тех, кого вы взяли, — продолжил я, — был ваш сотрудник. Ли Вэй. Пилот. Он вам об этом говорил, когда вы его вязали. И потом говорил. И наверняка сейчас говорит. — Я чуть наклонил голову. — Его вы тоже током херачите? Или хватило ума доложить о его возвращении?

Офицер молчал.

Я видел, как у него в голове проворачиваются шестеренки. Ли Вэй. Пилот. Это можно проверить. Это легко проверить. И если окажется, что я не вру…

Но злость пересилила.

— Ты мне тут будешь указывать, что делать? — процедил офицер. — Мне?

Я пожал плечами — насколько позволяли наручники. Получилось так себе, скорее дернул плечами, но общий смысл был понятен.

— Я тебе говорю, как есть. А ты можешь продолжать играть в гестапо. Развлекаться с током, чувствовать себя хозяином положения. Твое право.

Пауза.

— Только потом не удивляйся, когда тебе за это прилетит.

Офицер подался вперед. Уперся ладонями в стол, навис надо мной.

— Это угроза?

— Это констатация факта, — ответил я спокойно. — Ты держишь в камере человека, который прилетел из Москвы с важной информацией. Который привез вашего пилота, который, наверное, уже считался погибшим. И еще несколько человек, которые могут быть полезны Фениксу. А ты, вместо того чтобы доложить по цепочке, развлекаешься, доказывая мне, какой ты тут главный. Или это ты себе доказать пытаешься?

Я смотрел ему в глаза. Прямо, не отводя взгляда.

— Когда твое начальство узнает об этом — а оно узнает, рано или поздно, — как думаешь, кто будет крайним? Я — связанный, в камере, без возможности что-либо сделать? Или ты — с доступом к связи и полной свободой действий?

Офицер молчал. Только пальцы побелели от того, как сильно он вцепился в край стола.

— Так что это не угроза, — закончил я. — Это просто логика. Которую ты, похоже, в упор не видишь.

Несколько секунд мы смотрели друг на друга.

А потом офицер медленно выпрямился. Лицо его окончательно окаменело — ни злости, ни сомнений. Только холодная, тупая ярость.

— Логика, значит, — сказал он тихо. — Ну давай я тебе покажу логику.