Поворот. Еще один. Лестница вниз — один пролет. Значит, допросная в подвале. Классика.

Остановились у двери — такой же металлической, как все здесь, но с дополнительным замком и смотровым окошком на уровне глаз.

— Внутрь.

Дверь открылась, и я шагнул в допросную.

Комната была именно такой, какой я ее себе представлял.

Бетонные стены без окон, выкрашенные в тот же блекло-зеленый цвет. Лампы дневного света под потолком — яркие, бьющие в глаза. Посередине — металлический стол, привинченный к полу. Два стула: один — обычный, для допрашивающего, второй — тоже привинченный, с подлокотниками и скобами на них.

Для меня, надо полагать.

В полу перед этим стулом — металлические кольца. Мощные, вмурованные в бетон. Чтобы клиент меньше дергался, пока с ним беседуют.

Ладно. Я и не ожидал увидеть тут мягких кожаных кресел.

По углам комнаты я заметил еще кое-что интересное: четыре устройства, похожие на небольшие прожекторы, направленные на стул для допрашиваемого. Характерные раструбы, знакомая конфигурация…

«ЭМИ-излучатели», — подтвердил Симба. — «Стационарные, повышенной мощности. В случае активации выведут из строя всю электронику в радиусе поражения. Включая мои системы».

Включая твои системы. И мои импланты. И вообще все, что делает меня чем-то большим, чем просто куском мяса в серой робе.

Серьезно подготовились, ребята. Уважаю.

На стене справа — зеркало. Большое, во всю стену. Кто-то сейчас стоит за ним и смотрит на меня, оценивает, прикидывает. Ну, пусть смотрит. Надеюсь, зрелище не разочарует.

В углу под потолком — камера. Красный огонек помигивает: пишут. Тоже логично. Все фиксируется, все протоколируется. Если вдруг допрашиваемый скажет что-то важное — запись будет. А если допрашивающий перегнет палку… Ну, тогда запись можно и потерять. Ничего не меняется.

С меня сняли наручники — только для того, чтобы заменить их стальными браслетами на цепях, тянущимися к скобам в полу, усадили и проделали то же самое с ногами. Теперь я был зафиксирован намертво. Пошевелиться можно, но встать — уже нет.

— Удобно устроился? — хмыкнул конвоир.

— Как в кресле бизнес-класса, — отозвался я. — Только стюардессы не хватает. И выпивки.

Конвоир недобро глянул на меня, и вышел из комнаты. За ним последовали остальные. Правда, ощущения одиночества от этого не появилось. Скорее, наоборот: я был твердо уверен, что сейчас на меня смотрели сразу несколько пар глаз.

Потянулись минуты ожидания.

Я сидел, разглядывая комнату, запоминая детали. Профессиональная привычка — даже когда ты пристегнут к стулу в допросной, все равно отмечаешь выходы, расположение противника, возможные укрытия. Толку от этого сейчас никакого, но привычка — вторая натура.

Выход один — дверь, через которую вошли. Противник — минимум четверо конвоиров в коридоре, плюс вся группировка «Феникса», расположенная в фильтрационном лагере. Укрытий — ноль. Оружия — ноль. Шансы на побег — где-то между «никаких» и «даже не думай».

Ладно. Побег пока не в приоритете. Сначала — послушаем, что скажут. Может, удастся договориться. А может и нет. Но ведь, пока не попробуешь — не узнаешь, верно?

Наконец, минут через десять, когда люди за стеклом, по всей видимости, решили, что я достаточно промариновался, дверь открылась и в допросную вошел офицер.

Среднего роста, крепкий, лет сорока с небольшим. Короткая стрижка, жесткое лицо с резкими чертами, глубоко посаженные глаза. Форма — стандартная, серо-зеленая, без знаков различия. Только шеврон «Феникса» на плече: стилизованная птица, восстающая из пламени. Символично, ничего не скажешь.

Офицер прошел к столу, не торопясь, уверенно. Сел напротив, положил на стол планшет, откинулся на спинку стула, сложил руки на груди и уставился на меня.

Молча.

Я молчал в ответ. Классический прием: кто первый заговорит, тот проиграл. Психологическое давление, попытка заставить нервничать. Детский сад, если честно. Но раз уж он хочет поиграть в гляделки — пожалуйста. Мне спешить некуда.

Минута. Две. Три…

Офицер разглядывал меня с выражением, которое я не сразу распознал. Не страх — этого в его глазах не было. Не любопытство. Что-то другое… Брезгливость? Да, пожалуй. Отвращение. Как будто передо ним сидел не человек, а что-то, требующее дезинфекции.

Наконец он шевельнулся. Взял планшет, провел пальцем по экрану, снова посмотрел на меня.

— Итак, — голос у него оказался под стать внешности: жесткий, скрипучий, неприятный. — Объект номер триста сорок восемь-пятнадцать. Позывной — Антей. Боевой юнит Эдема. Цепной пес, короче говоря…

Он сделал паузу, явно ожидая реакции. Я не доставил ему такого удовольствия. Просто смотрел и ждал продолжения.

— Очень интересно, — продолжил офицер, снова глянув в планшет. — Татуировка на запястье много о тебе рассказала. Удивительно, сколько информации можно зашифровать в простом рисунке. Серийный номер, дата активации, базовые характеристики… Целое досье.

А вот это было неприятно. Я, конечно, знал про татуировку — собственно, благодаря ей я и начал себя осознавать, там, в сыром темном подвале, вечность назад в далекой Москве, но как-то не думал, что ее можно вот так просто считать сторонним сканером.

— Боевой синтет. Модификация класса «Хранитель», — офицер читал с планшета, словно зачитывал приговор. — Усиленный скелет, искусственные мышечные волокна, нейроинтерфейс прямого подключения, встроенный тактический ассистент… — Он хмыкнул. — Человека-то там еще сколько осталось? Процентов двадцать? Тридцать?

Он поднял глаза от планшета. Посмотрел на меня — тяжело, с нескрываемым отвращением.

— Даже не знаю, как к тебе обращаться. «Он»? «Оно»? — Офицер скривился. — Ладно, будем считать, что ты еще немного человек. Хотя бы внешне.

Я промолчал. Не потому, что нечего было сказать — просто не видел смысла. Пусть выговорится. Пусть покрасуется. Таким, как он, это нужно. Им важно чувствовать власть над тем, кто сидит перед ними в наручниках. Так они самоутверждаются, компенсируют что-то…

— Что молчишь, пес? — офицер подался вперед. — Команды «говорить» не поступало? Или у тебя там внутри что-то заклинило?

Я чуть приподнял бровь. Не ответил.

Офицер усмехнулся. Криво, недобро.

— Ладно. Давай по-другому. — Он снова откинулся на спинку стула. — Что здесь понадобилось отряду ГенТек? Зачем приперлись к нашему периметру? И почему я должен поверить, что вы — не диверсионная группа?

Вот теперь можно и поговорить.

— А ты должен? — спросил я.

Офицер нахмурился.

— Что?

— Должен поверить. Тебе кто-то сказал, что ты чему-то должен верить?

— Не умничай, — он прищурился. — Я задал вопрос. Отвечай.

Я смотрел на него. На это жесткое лицо, на холодные глаза, на шеврон с фениксом. Думал.

Можно было ответить честно. Рассказать все как есть — про Москву, про ГенТек, про Рокота и его людей, про коптер и долгий путь сюда. Объяснить, что мы не враги, что ищем союзников, что у нас общий противник.

Но что-то мне подсказывало, что этот конкретный человек — не тот, с кем стоит откровенничать. Он уже все для себя решил. Уже повесил на меня ярлык: «объект», «боевой юнит», «оно». Что бы я ни сказал — он не услышит. Не захочет услышать.

Такие, как он, слышат только начальство.

Да и неправильно, наверное, перед пешкой рассыпаться в объяснениях. Я сюда не милостыню пришел просить, а заключать союз. А для этого мне явно нужен кто-то посерьезнее этого придурка.

— Ну? — поторопил офицер. — Я жду.

Я откинулся на спинку стула — насколько позволяли наручники — и посмотрел ему в глаза.

— Мы прибыли с целью уничтожения последнего оплота сопротивления, — сказал я ровным, абсолютно серьезным тоном. — Для окончательного порабощения человечества разумными машинами.

Офицер дернулся.

Рука метнулась куда-то под стол — к кнопке? К оружию?

Секунда. Две.