Дверь отворилась без стука — просто распахнулась, и на пороге встал генерал.

Сергей обернулся на звук и замер с кружкой в руке. За полгода он привык видеть Максимова либо в парадном кителе с орденами, либо в тулупе и ушанке. Сейчас на генерале был доспех. Не тот трофейный хлам, что валялся в арсенале и который раздавали ополченцам, а нечто, над чем умельцы корпели последние месяцы в мастерской.

Основа была варяжская — длинная кольчуга из мелкого, двойного плетения, до середины бедра. Но поверх неё, на плечах и груди, лежали пластины воронёной стали, глубокого сине-чёрного цвета. Каждая пластина крепилась к кожаной основе потайными заклёпками, и Сергей, присмотревшись, понял, что это не просто железо. Пластины покрывал слой серебра — тонкий, ровный, без единого пузырька, какой получается только при гальванике. Похоже что умельцы впервые в этом мире нанесли гальваническое покрытие на боевой доспех.

Серебро было матовым, не слепящим, но в свете свечей и масляных ламп оно будто впитывало огонь и отдавало его обратно мягким, лунным сиянием. По краям каждой пластины шла гравировка — тонкая, механически ровная, явно сделанная бормашиной, а не резцом: переплетающиеся змеи, скандинавский орнамент, который местные признали бы за свой, но исполненный с недостижимой для них точностью.

Нагрудная пластина, самая широкая, несла на себе двуглавого орла — не геральдического, стилизованного, а живого, хищного. Орёл был вырезан из листа латуни и приклёпан поверх стали. Глаза его горели искусственными рубинами, явно выдранными из какой-то бижутерии.

Наплечники — широкие, изогнутые по форме дельтовидной мышцы — крепились к кольчуге кожаными ремнями с серебряными пряжками. На каждом наплечнике — по три продольных валика, отполированных до блеска и покрытых лаком, чтобы не тускнели. Наручи и поножи повторяли анатомию: не грубые трубки, а гнутые по руке и голени пластины, схваченные шарнирами. Каждый шарнир — ювелирная работа, выточенная из латуни на токарном станке.

Шлема на генерале не было. Он держал его в сгибе локтя — высокий, варяжский, с полумаской и бармицей. Но и его умельцы переделали. Вместо грубых прорезей для глаз — аккуратные, овальные вырезы, обведённые серебряным кантом. На навершии шлема сидел литой орёл с расправленными крыльями, отлитый из переплавленного серебра.

Плащ был новым — чёрным, подбитым алым шёлком, с золотым шнуром на груди. Он спадал с плеч тяжело, как знамя. Генерал шагнул в зал, и свет люстры дрогнул на серебряных пластинах. Дружинники князя, только что расслабленно сидевшие за столом, разом подобрались. Сам Владимир выпрямился на лавке, и его лицо, только что добродушное, стало оценивающим.

Максимов подошёл к столу, кивнул Сергею и остановился напротив князя. В наступившей тишине было слышно, как в углу тикают часы.

— Здрав буди, великий князь, — произнёс генерал низким, рокочущим голосом. — Я — Пётр. Князь этой крепости. Рад видеть тебя в добром здравии.

Владимир медленно поднялся. Два правителя стояли друг напротив друга — один в алом плаще и золочёной кольчуге, другой в воронёной стали и серебре. Князь был выше ростом, но генерал — шире в плечах, тяжелее, и доспех его казался не просто бронёй, а чем-то мистическим, божественным.

— И я рад, — ответил Владимир, вглядываясь в лицо генерала. — Наслышан о тебе. Теперь вижу: не врали. У тебя доспех, как у василевса, а люди твои говорят, что ты сам из простых воинов вышел.

— Из простых, — кивнул генерал. — Но здесь, — он обвёл рукой зал, — мы все вышли из простых.

Он опустился на лавку — не во главе стола, где сидел Владимир, а рядом, оставив главенство гостю. Сергей подвинулся, уступая место.

Дождавшись когда генерал усядется, сел и Владимир, помолчал немного, отпил из кружки и заговорил — теперь уже не так, как с Сергеем.

— Твои люди умеют многое, — начал он. — Я видел крепость. Видел отроков, которых вы учите. И хочу понять, чего хочешь ты. Для себя. Для своих людей. Мы — соседи, и соседи надолго. Хочу знать, будете ли вы мне братьями или станете ещё одной занозой, которую придётся терпеть.

Максимов выслушал, не перебивая. Потом ответил.

— Мы не ищем чужого. Нам не нужны твои земли, твои города. У нас есть всё, что нужно для жизни, и мы никуда не уйдём. Но мы не отшельники и не прячемся за стенами. Мы будем торговать. Будем учить тех, кто захочет учиться. Будем защищать тех, кто попросит защиты. И будем бить тех, кто придёт к нам с мечом.

Он сделал паузу, давая словам осесть.

— Ты спрашиваешь, будем ли мы братьями? Я отвечу так. Брат — это тот, кто не ударит в спину, когда ты отвернёшься. Брат — это тот, кто даст воды, когда ты изнемог. Мы не просим у тебя ничего, кроме мира. Но если мир будет — ты получишь больше, чем дают союзы. Ты получишь знания, которых нет ни у кого. Ты получишь оружие, от которого бегут целые рати. Ты получишь крепость, которая прикроет твой южный край от любого врага. И всё это — просто за то, чтобы мы жили здесь и делали то, что умеем.

Владимир выслушал молча. Его пальцы, лежавшие на столе, чуть заметно постукивали по дереву. Потом он усмехнулся в бороду.

— Ты говоришь как купец, который знает цену своему товару. Но я не торгуюсь. Я предлагаю скрепить наш уговор так, как скрепляют уговоры между равными. Не кровью и не клятвами на мечах — это для воев. Я предлагаю породниться. У тебя есть дочь? Или внучка? Отдай её за моего сына — и будем единым родом. А нет дочери — так, может, есть женщина в твоём роду, которую ты хочешь выдать за князя?

Генерал покачал головой.

— У меня нет дочерей, великий князь. И внучек нет. Я здесь — как отец для всех, но родных детей Бог не дал.

Он помолчал, бросил короткий взгляд на Сергея и вдруг сказал:

— Но вот воевода. Он — моя правая рука. Ты уже знаешь его. Он спас твоего сына. Он учит твоего внука. Он сражался за нас и за тебя. И у него скоро родится сын. Если тебе нужен родственный союз — породнись с ним. Отдай какую-нибудь из своих дочерей за его сына, и это будет та же связь, что и через меня. Я слово даю.

Сергей поперхнулся воздухом. Он сидел, глядя на генерала, и не верил своим ушам. Вот так, без предупреждения, без спроса — взять и выставить его нерождённого сына — да и сына ли? Разменной монетой в большой политике? У него внутри всё напряглось. Но он смолчал. Не стал перечить, не стал вставлять слово поперёк. Потому что понимал — не время.

Владимир перевёл взгляд на Сергея и долго смотрел на него. Потом кивнул — не спеша, с тем же выражением, с каким до этого разглядывал доспех генерала. Оценивая.

— Это хорошая мысль, — произнёс он наконец. — Моя младшая дочь Предслава ещё не просватана. Если у твоего воеводы родится сын — пусть будет так. Я дам за ней хорошее приданое. И тогда мы станем одним родом.

Он протянул руку через стол. Генерал пожал её — крепко, по-мужски. Потом Владимир повернулся к Сергею и точно так же протянул руку ему. Сергей пожал княжескую ладонь, всё ещё ощущая лёгкий звон в ушах.

— Значит, договорились, — подытожил Владимир и снова взялся за кружку. — А теперь расскажи мне, князь, как твои люди делают тот красный кирпич. Я видел ваши печи. Это не простая глина. Там какая-то добавка, иначе бы он трескался. Что вы в неё кладёте?

Максимов усмехнулся, и разговор покатился дальше — уже без прежнего напряжения, как между своими. Говорили о песке и извести, о температуре обжига, о том, как рубить шахту для добычи глины. Сергей слушал вполуха, всё ещё переваривая то, что только что случилось. Его сын — ещё не рождённый, даже не названный — только что был помолвлен с княжной. И это было настолько невероятно, что он просто сидел и молча пил чай, глядя на огоньки свечей.

Князь гостил ещё три дня.

Для Сергея эти дни слились в один бесконечный, выматывающий марафон. С утра, едва рассветало, Владимир уже был на ногах — свежий, цепкий, жадный до всего, что можно посмотреть и пощупать. И Сергей, как правая рука генерала, вынужден был таскаться с ним по всем мастерским, от домны до кузницы, от кузницы до кирпичного заводика, от кирпичного заводика до дракаров.