Стол ещё только накрывали, но кое-что уже стояло. Фаянсовые тарелки с синим ободком, нержавеющие вилки и ложки, глиняные кружки и стеклянные стаканы. В центре — деревянное блюдо с горкой свежего хлеба. Отдельно, на тарелке, лежали солёные огурцы, порезанные кружочками, и мисочка с мёдом.

Князь остановился у стены, где висели часы. Большие, деревянные, с кукушкой. Сергей видел, как он всматривается в циферблат — римские цифры, две стрелки, непонятные знаки. Владимир протянул было руку, но не коснулся.

И в этот момент часы начали бить. Внутри что-то зажужжало, скрипнуло, и дверца над циферблатом распахнулась. Оттуда, кланяясь, выскочила деревянная кукушка.

— Ку-ку! Ку-ку! Ку-ку!..

Князь отшатнулся. Его рука метнулась к рукояти меча. Дружинники за спиной с лязгом выхватили оружие. Один вскрикнул — коротко, испуганно. Кукушка продолжала: три, четыре, пять. С каждым «ку-ку» князь всё больше мрачнел, но руку с меча не убирал.

Когда пробило семь и дверца захлопнулась, стало совсем тихо. Сергей, стараясь сохранить невозмутимое лицо, сделал вид, что ничего особенного не произошло. Он шагнул вперёд и повёл рукой в сторону стола.

— Прошу, великий князь. Чай уже готов. Это просто часы. Они отмеряют время и поют каждый час. Никакого колдовства.

Владимир медленно убрал руку с оружия. Оглянулся на своих — те, смущённые, засовывали мечи обратно в ножны. Потом перевёл взгляд на Сергея, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на усмешку.

— «Никакого колдовства», — повторил он задумчиво. — А жаль.

За стол сели шумно, но чинно. Владимир занял место во главе, Сергей — по правую руку, ближние воеводы князя расселись на лавках, всё ещё озираясь, но уже без прежней настороженности.

А еду всё тащили и тащили, заставляя стол уже привычными блюдами. Такая оперативность объяснялась просто, кухня начинала готовить разносолы едва только на горизонте появлялся кто-то, хоть теоретически «способный» стать гостем.

Сергей же, оглядывая это великолепие, вдруг обратил внимание на новшество. Под потолком, в углу, где сходились балки, висела небольшая коробочка с тёмным глазком объектива. Камера. Значит, всё, что здесь происходит, ещё и пишется на видео. Он усмехнулся про себя. Интересно, как бы отнеслись там, в их времени, к видеозаписи с участием самого почитаемого на Руси князя?

Он вспомнил исторические фильмы — советские, что смотрел в детстве, и те, что позже называли модным словом «блокбастер». Там всё было либо манерное и в золоте, либо как зверьё какое-то: жрут, как свиньи, рыгают, блюют, чуть в туалет не под себя ходят. А на самом деле всё выглядело иначе. Все его встречи с послами и прочими были пристойными. Разве что пир у Мстислава выбивался из общего русла — но и то, под конец, ближе к развязке.

Здесь же, за столом с Владимиром, князем киевским, он не мог избавиться от ощущения домашности. Какого-то покоя даже. Словно не великий правитель сидел напротив, а старый, усталый мужик, которому просто хочется поесть и поговорить с умным человеком.

Владимир, тем временем, взял с блюда ломоть хлеба, макнул в мёд и, прежде чем откусить, произнёс задумчиво:

— Хорошо у вас тут. Тихо. Я бы, пожалуй, и сам такой дом построил. Да только у меня таких мастеров нет.

Сергей комментировать не стал, и подавая пример, приступил к еде. Ел он как всегда мало, можно сказать ритуально. Остальные поначалу тоже аккуратничали, но со временем разошлись, и вскоре уплетали невиданные блюда за обе щеки. Даже Владимир.

После очередных блюд — принесли запечённую рыбу, фаршированную зеленью, и миску с отварным рисом, купленным у греков, — начался разговор. Воеводы князя, насытившись, откинулись на лавках, попивая чай. Владимир расспрашивал о том о сем, Сергей отвечал коротко, стараясь не вдаваться в детали, которые не хотел афишировать или которые гостям было бы трудно понять.

И тут на пороге появился парень лет двенадцати, невысокий, но уже плечистый, в чистой льняной рубахе и кожаных штанах. Светлые волосы аккуратно подстрижены, на поясе — длинный нож в ножнах. Лицо — открытое, с крупными, ещё детскими чертами, но в глазах — не по возрасту взрослое, спокойное внимание. Это был внук Владимира, сын Мстислава. Тот самый мальчик, которого полгода назад привезли с хазарской стрелой в груди.

Сергей заметил его первым и махнул рукой — заходи, мол, не стой на пороге. Парень шагнул в зал, остановился у стены. Свет масляных ламп упал на его лицо, и Сергей увидел, как Владимир, уже готовый что-то сказать, вдруг осёкся. Князь смотрел на мальчика и молчал.

Сергей проследил за его взглядом. Нос. Разрез глаз. Поворот головы. Да, теперь он и сам это видел: парень был похож на Мстислава.

Владимир нахмурился. На его лице раздражение, и Сергей, кажется, понял почему. Князь узнал мальчишку, это факт. Но увидел в нем не просто родную кровь. Он видел повторение собственной судьбы. «Робичич». Сын рабыни. Клеймо, которое он сам носил с детства и от которого так и не избавился, даже став великим князем. А теперь это клеймо стояло перед ним — в облике его собственного внука.

Сергей заметил, как дёрнулся уголок рта Владимира, как напряглись пальцы, лежавшие на столе. Казалось, князь сейчас отмахнётся. Бросит что-то резкое, грубое. Но он не бросил. Что-то его удержало. Может быть, спокойный, прямой взгляд мальчика. Может быть, память о том, как его самого дразнили в детстве. А может — просто усталость. Долгая дорога, долгая жизнь, в которой было слишком много войн и слишком мало покоя.

Сергей поднялся и, положив руку парню на плечо, негромко произнёс:

— Великий князь, позволь представить тебе твоего внука. Сына Мстислава. Того, что полгода назад был ранен стрелой. Наши лекари выходили его. Теперь он учится здесь, вместе с другими отроками.

Владимир молчал. Потом медленно, очень медленно подошёл ближе. Вгляделся в лицо.

— Володимер, — произнёс он негромко. — А ведь я тебя иным запомнил. А ныне — вон ты каков стал.

Он помолчал, вглядываясь в спокойные глаза мальчика, и усмешка тронула его губы.

— Помню, как мне донесли: сын, мол, у Мстислава родился. От рабыни. Имя дали — Володимер. Я тогда велел записать в помянник, а про себя подумал: ну, ещё один робичич в нашем роду. Ноша, да не моя. А выходит — и моя тоже.

Он снял руку с плеча, выпрямился и заговорил громче, уже не только для мальчика — для всего зала, для Сергея, для ближников:

— Слушай же, Володимер Мстиславич. Ты — кровь моя, и того не изменить. То, что мать твоя из полона, — правда, и я от тебя её не спрячу, да и ты не прячь. Но запомни: не мать красит воина, а воин — мать. Меня самого до седых волос робичичем кликали. Так что клейма на тебе нет. Есть только имя. Княжеское имя, которое ты носишь. И если ты хоть вполовину таков, какой есть твой отец, — позора в том имени не будет.

Мальчик всё это время смотрел князю прямо в глаза, не кланяясь и не отводя взгляда. И когда Владимир замолчал, он ответил так, как требовал обычай, — с достоинством, без подобострастия, но и без дерзости:

— Челом бью, великий князь. Служить тебе буду, как отцу служил. Володимером наречён — Володимером и останусь. А про мать… — он впервые запнулся, но голоса не понизил, — про мать я и сам помню. Её молитва меня от той стрелы подняла. Не посрамлю ни её, ни тебя.

Владимир долго смотрел на него, потом вдруг коротко, по-стариковски, кивнул и, повернувшись к Сергею, бросил уже будничным, почти ворчливым тоном:

— Ты, я гляжу, не только лекарей сыскал, а и отрока выправил. Добро. Вели ему место за столом дать. Не на конце — поближе. Пусть привыкает к княжескому хлебу.

И, отходя, добавил негромко, так, чтобы слышал только Сергей:

— Как в зеркало глянул.

Володя — а так его называли девятиэтажники, на современный манер, — сел посредине стола. Дружинники подвинулись без лишних слов, освобождая место, и мальчик скромно уставился в свою тарелку. Ел он аккуратно, не спеша, не жадничая, хотя было видно — проголодался.