Ребёнок весь вечер беспокоился чаще обычного. Айрин несколько раз останавливала работу, клала ладонь на живот и ждала, пока упрямые толчки стихнут. Она решила, что сын возмущается её поздним ужином или просто требует внимания. Агафья предупреждала, что время очень близко, но говорила это уже больше седмицы, и каждый раз Айрин отвечала, что сначала закончит ещё одно дело.

Теперь незаконченных дел на столе лежало множество.

Айрин обмакнула перо в чернильницу. Второй приступ боли согнул её сильнее первой.

На этот раз она не успела удержать перо. Оно упало, оставив на полу длинную чёрную черту. Айрин медленно опустилась в кресло и позвала дежурную. Через несколько минут дверь распахнулась. Агафья вошла в ночной рубахе, поверх которой наспех набросила старый шерстяной платок. За ней появилась Серафима с корзиной лекарств. Повязок на её руках уже не было, но кожа оставалась розовой и стянутой после ожогов.

Агафья увидела стол и упёрла кулаки в бока.

— Я тебе что сказала утром?

— Не вставать без необходимости.

— А ещё?

— Не работать.

— А ты чем занималась?

Айрин посмотрела на листы.

— Необходимостью.

— Сейчас я покажу тебе необходимость.

Агафья велела Серафиме убрать бумаги, отправила служанку за горячей водой и помогла Айрин подняться. По выражению её лица было невозможно понять, радуется она или готова ругать будущую мать до самого рождения ребёнка.

В спальне быстро стало тесно. Принесли полотенца, чистые простыни, чаши, масло и лекарственные настои. Мать Иллария перепроверила всё дважды, затем без споров уступила место Агафье. В таких делах старая женщина не признавала ни жреческих званий, ни корон.

Лирна появилась у двери в тот момент, когда новый приступ заставил Айрин вцепиться в плечо Серафимы. Богиня выглядела крепче, чем после битвы, но зелёный свет вокруг её пальцев оставался всё ещё слабым.

— Я могу облегчить боль, сказала она.

Агафья обернулась.

— Облегчишь так, что она перестанет чувствовать собственное тело? Нет уж.

— Я умею принимать роды дольше, чем существует ваш народ.

— А я принимала их руками, без единого чуда. И женщины потом ещё успевали жаловаться мне на мужей. Подожди за дверью.

Лирна перевела взгляд на Айрин.

— Решение твоё.

Айрин дождалась, пока боль отступит.

— Если начну умирать, тогда вмешивайся. Раньше ненадо.

— Ты можешь принять помощь без долга передо мной.

— Знаю. Я не отказываюсь от лекарств. Не отказываюсь от рук Агафьи и Серафимы. Но я не хочу чуда. Я хочу, чтобы мой ребёнок родился сам.

Лирна помолчала, затем погасила свет в ладони.

— Позови, если передумаешь.

Она вышла, закрыла за собой дверь.

Агафья фыркнула.

— Вот теперь можно начинать.

— А до этого что было?

— Расплата за отчёты.

Следующие часы разорвались на короткие промежутки между болью. В эти минуты Айрин пила воду, слушала голос Серафимы и пыталась смотреть на светильник над кроватью. Во время приступов весь мир сжимался до рук Агафьи, мокрой ткани на лбу и приказа дышать.

Снаружи наступила ночь. В покоях всё равно гремело. Звякали чаши, скрипела кровать, Агафья ругалась на тех, кто приносил слишком холодную воду, и на тех, кто приносил слишком горячую.

Айрин несколько раз требовала сообщить Совету, что она скоро вернётся к работе.

— Конечно, конечно, отвечала Серафима.

— Сразу после того, как перестанешь пытаться сломать мне пальцы.

— Я не пытаюсь.

— Тогда у тебя получается само.

Под утро силы начали уходить. Между схватками Айрин проваливалась в короткую темноту и каждый раз просыпалась от страха, что пропустила что-то важное. Однажды ей показалось, будто рядом стоит Лекс, в старой рубашке, растерянный сильнее неё и совершенно не знающий, чем же ей помочь.

Айрин открыла глаза. Возле кровати была только Серафима.

— Он должен был быть здесь, прошептала Айрин.

Серафима не стала говорить, что Лекс всё видит или обязательно слышит.

— Да.

Одного этого оказалось достаточно.

* * *

За дверью ждали уже давно.

Грым занял место напротив входа и не позволял никому отодвинуть его кресло. Щёлк ходил вокруг на четырёх коротких опорах, то и дело проверяя одну и ту же эфирную цепь у стены. Эринния сидела рядом. Золотая жилка под кожей светилась ровнее, но тёмный след у шеи остался.

Эрвин пытался читать. За три часа он не перевернул ни одной страницы. Лаэрон стоял у окна, Терн, в самом тёмном углу. Лада устроилась на полу возле Барса, положив голову ему на бок. Огромный зверь не спал и при каждом крике из комнаты поднимал уши.

— Она кричит громче, чем во время штурма Шпиля, шепнула Лада.

— Так и должно быть, ответил Эрвин.

— Откуда вы знаете?

Старик посмотрел в книгу, которую так и не начал читать.

— Да ниоткуда.

Лаэрон предлагал поставить вокруг покоев защитный контур, затем сам признал, что не понимает, от чего именно собирается защищать роженицу. Терн принёс от сильванов ветвь с живыми почками и долго выбирал место, где она никому не помешает. В итоге ветвь оказалась рядом с дверью, в кувшине для воды.

Кователь прислал в Шпиль удалённый образ. Он стоял у стены, мерцая тусклым медным светом, и раздражённо смотрел на закрытую дверь, будто там находился механизм, к которому его не подпускали. Рядом ждала Лирна.

На столе горели два кристалла связи. В первом Клык и Шило сидели в командном помещении Механоса. Грук постоянно исчезал и возвращался с едой, которую остальные не трогали. Второй кристалл передавал Крэша в Пылающих степях. За его спиной темнели шатры, а сам драконид то появлялся в изображении, то уходил, потому что не умел ждать неподвижно.

— Сколько это вообще может продолжаться? спросил Грым.

Мать Иллария посмотрела на него поверх очков.

— Столько, сколько нужно.

— Очень точный ответ.

— Хочешь точнее, тогда роди сам.

Шило захохотал из кристалла. Грым показал ему кулак. Из комнаты донёсся крик Айрин. Смех оборвался. Щёлк остановился возле двери и дважды сработал реле.

— Не щелкай тут, буркнул Грым.

Машина отступила, но линзу не отвела. Незадолго до рассвета из покоев послышался другой крик. Тонкий, сердитый и такой громкий, что Барс вскочил. Лада тоже поднялась. Эрвин уронил книгу. Грым вцепился в колёса кресла, а в кристалле Клык ударил Шило ладонью по спине.

— Наконец то родился, прошептала Эринния.

Она улыбнулась. Совсем немного, словно лицо ещё не вспомнило, как это делается.

За дверью зазвучали быстрые шаги, плеснула вода. Никто не вышел.

— Почему там все молчат? удивленно спросил Грым.

Лирна подняла голову. Зелёный свет на её пальцах вспыхнул, но она осталась на месте.

— Ребёнок жив. Айрин тоже.

— Тогда почему же не выходят?

Богиня не ответила.

Мальчика положили Айрин на грудь.

Он был красным, мокрым и очень недовольным первым знакомством с этим миром. Маленькие пальцы разжимались и снова сжимались, рот раскрывался в новом крике.

Агафья быстро осмотрела ребёнка и кивнула.

— Крепкий. Дышит хорошо. Сердце ровное.

Айрин коснулась пальцем его щеки. Ребёнок повернул голову на прикосновение, будто уже искал знакомое тепло.

— Алексей, произнесла она.

Имя прозвучало тихо, но в комнате его услышали все.

Лекс попросил об этом ещё до Последнего пути. Они тогда лежали рядом в темноте, и ребёнок толкнул его в ладонь.

— Если я не вернусь и будет мальчик, назови его Алексеем, произнёс Лекс.

— Своим именем?

— Моим оно было раньше. До Метки, титулов и всего остального. Пусть у него сначала будет просто имя. Остальное он выберет сам.

Айрин спросила, что делать, если родится девочка. Лекс растерялся, предложил три ужасных варианта и в конце признался, что был уверен в сыне, потому что так сказали Агафья и Серафима.

Теперь его прежнее имя принадлежало маленькому человеку, который ещё ничего не знал ни о Земле, ни о Печати. Не Наследнику, не Спасителю, не Стражу. Просто Алексею.