Весь зал стал единым механизмом. Воздух раскалился памятью металла. Каждый гвоздь, каждая скоба, каждый клинок и инструмент, выкованный здесь за сотни лет, отозвался на зов. Со стен сорвались цепи, из пола поднялись обломки рельсов. Погнутые клинки, старые молоты, сломанные инструменты взлетели в воздух.

Кователь развёл руки.

— Здесь слишком долго звучал его молот, сказал он.

— Металл не забыл.

Железо обрушилось на тварей, каждый кусок находил цель. Цепи связывали Гончих. Рельсы пробивали костяные тела. Раскалённые гвозди прошивали Тени, удерживаемые белым светом. Старые клинки разбивали ледяных дев, и серебристый туман вырывался из треснувших оболочек. Хельга смотрела на бурю металла.

— Он бы сказал, что это слишком красиво.

Кователь усмехнулся.

— И слишком дорого.

— Это точно.

Одна костяная фигура прошла сквозь поток, больше остальных. Вместо головы, три соединённых черепа. Четыре руки держали молоты из чёрной кости. По суставам твари стекала зеленоватая слизь, и металл рядом с ней темнел.

Она ударила. Двух дворфов смело в сторону. Хельга побежала навстречу. Первый чёрный молот прошёл над головой. Она нырнула под руку, ударила снизу в локоть. Кость треснула. Второй молот попал по нагруднику. Хельгу отбросило, она ударилась спиной о колонну и упала на колени. Тварь двинулась к Кователю. Бог продолжал удерживать механизм. Стоило опустить руки, и металлическая буря просто остановилась бы.

— Хельга!

Она поднялась, рёбра отозвались болью. Вдохнуть полностью никак не получилось. Тварь уже заносила четыре молота над Кователем. Хельга схватила ближайший кузнечный инструмент, что попался под руку. Обычный тяжёлый молот с короткой, потемневшей от копоти рукоятью. Его десятки раз передавали из рук в руки, когда требовалось придержать заготовку или поправить раскалённый край.

На бойке оставались старые вмятины. Хельга узнала его. Этим молотом Кор-Дум когда-то учил Грыма держать удар правильно, не силой плеч, а всем телом. Этим же молотом он однажды выбил из её рук клинок, когда она решила, что уже стала мастером.

«Сначала научись слушать металл, а потом уже называй себя мастером», сказал он тогда. Сейчас металл кричал. Она слышала его, так отчётливо, так ясно. Хельга перехватила рукоять обеими руками. Первый удар пришёлся в колено твари. Кость лопнула. Фигура накренилась, второй в нижний череп, третий в средний. Четвёртый молот чудовища опустился на плечо Хельги. Она пошатнулась, но оружие не выпустила.

— Эту кузницу строили живые, и для живых, прошептала она.

— А ты здесь лишний.

Она подняла молот над головой и ударила в верхний череп. Кость разлетелась, тварь рухнула. Хельга оперлась на рукоять. Кователь завершил движение, белый свет схлопнулся. Все существа в зале одновременно вспыхнули изнутри. Гончие выгнулись дугой. Костяные воины рассыпались. Тени застыли на стенах чёрными пятнами и исчезли. Ледяные девы лопнули, словно стеклянные статуи. Когда сияние погасло, на полу остались кости, лужи чёрной слизи, обломки льда и серый прах. Тишина длилась несколько секунд. Потом один из дворфов поднял кирку.

— Стальгорн стоит!

Остальные подхватили:

— Стоит!

Хельга не кричала, она смотрела на наковальню. На её краю темнела глубокая выбоина. Кор-Дум оставил её много лет назад, когда впервые попытался выковать звёздное железо и слишком поздно отвёл руку. Наковальню хотели заменить. Он не позволил. «Инструмент должен помнить ошибки мастера». Хельга закрыла глаза.

— Мы выстояли, старый ты упрямец.

Кователь услышал. Ничего не сказал. Только опустил голову, но радость длилась недолго. Снаружи снова раздался гул, не топот, не удары. Что-то огромное двигалось по нижнему тоннелю, и с каждым его шагом гора отзывалась тяжёлым, больным стоном. Через разрушенные ворота медленно потянулся новый туман. Он был гуще прежнего, зеленовато-чёрный. Металл на полу начал темнеть ещё до того, как туман коснулся его. Обломки рельсов покрывались ржавчиной. Цепи рассыпались звено за звеном. На молотах проступали бурые язвы.

Один из дворфов поднял топор, лезвие треснуло и осыпалось ему под ноги. Кователь медленно повернул голову к воротам.

— Он прорвался и идёт сам.

Хельга вытерла кровь с губ.

— Морбус?

— Да.

С потолка сорвалась сосулька и разбилась о камень. Из бокового прохода снова дохнуло холодом. Где-то в глубине тоннелей раздался тонкий, почти певучий звон. Так двигались Ледяные девы Силь'Ары. Новые, больше прежних. Они продолжали закрывать пути отхода, загоняя защитников к Великой кузнице. Кователь посмотрел на потухшие руны механизма.

— Второй раз кузница уже не ответит.

— Значит, ответим мы.

Хельга подняла собственный двуручный молот. Плечо дрожало. Каждый вдох причинял боль. Ноги едва держали. Но она встала перед разрушенными воротами. Один за другим дворфы снова заняли места рядом с ней, кузнецы, рудокопы, каменщики, литейщики.

Те, кто ещё мог стоять, те, кто уже не мог, опирались на стены и всё равно держали в руках оружие. В темноте за воротами что-то огромное остановилось. Раздалось тяжёлое, влажное дыхание. И голос, не громкий, булькающий, как воздух в гниющей плоти.

— Вы... всё ещё... живы.

Туман раздвинулся. Сначала показалась рука, толстая, оплывшая, покрытая язвами и металлическими осколками, вросшими в плоть. Там, где пальцы касались камня, тот серел и крошился. Потом в разрушенном проходе обозначился массивный силуэт.

Морбус не спешил, ему некуда было спешить. За его спиной копошились новые Гончие. По стенам скользили Тени. В глубине белели лица Ледяных дев. Он пришёл не штурмовать кузницу. Он пришёл присутствовать при её окончательном разложении. Хельга посмотрела на Кователя.

— Теперь сколько ударов?

Бог поднял старый кузнечный молот. Белый свет на бойке был слабым, почти прозрачным.

— Ни одного.

Хельга усмехнулась.

— Вот теперь похоже на честный бой.

Она сделала шаг вперёд.

— Отдых закончен, лентяи. Пора в бой.

Дворфы подняли молоты. Главный горн за их спинами вспыхнул ярче.

И Стальгорн снова ответил ударом металла о камень.

К вечеру ни один из трёх городов так и не пал.

Стальной Шпиль потерял западную башню и часть внешней стены.

Механос южные ворота, мост и несколько нижних улиц.

Стальгорн главные врата и сотни защитников.

Но города продолжали стоять.

Архон продолжал стягивать войска. Мор'Тал собирал новую волну. Жнец ждал в Буре, и на его косе снова загорались чужие души. А живые ремонтировали стены, тащили камни, перевязывали раненых, заряжали оружие. Спорили, плакали, ругались и снова вставали в строй. Никто не знал, вернётся ли экспедиция. Но это не имело значения для следующего часа. Следующий час требовалось удержаться самим.

Ирэн сидела в лазарете и смотрела в стену. Правое плечо зафиксировали деревянными шинами. Рёбра туго перевязали. На лице не осталось иллюзии. Люди проходили мимо. Некоторые смотрели, то ли с интересом то ли со страхом. Она замечала. Раньше каждый взгляд заставлял поправлять маску, менять черты, искать новую форму, в которой можно исчезнуть среди остальных. Теперь сил на это уже не было. А может, дело было уже не в силах. Айрин остановилась рядом. На ней не было плаща. Корона лежала в руках. Волосы прилипли ко лбу. На щеке темнела полоса копоти. Ирэн не повернула головы.

— Почему? спросила Айрин.

— Что именно?

— Почему ты встала между мной и Жнецом?

Ирэн пожала здоровым плечом.

— Он собирался вас убить.

— Ты знала, что щит не выдержит.

— Знала.

— И всё равно встала.

— Да.

Айрин села рядом, некоторое время они молчали. В лазарете стонали раненые. Где-то плакал ребёнок. Лекарь ругался на солдата, который пытался уйти обратно на стену со свежей раной.

— Я всю жизнь пряталась, сказала Ирэн.

Айрин ждала.