Ковали в пристроившейся рядом с домной кузнице, небольшом полусрубе-трёхстенке, открытом с одной стороны, чтобы не скапливался жар. Внутри ничего лишнего: горн, сложенный из кирпича, наковальня на дубовом пне, инструменты на стене. В углу — бочка с водой для закалки.

Отдельно от основных строений, ближе к обрыву, стояла баня для местных. Тоже из брёвен, достаточно большая — шесть на шесть. Крыша как и всё здесь, двускатная, крытая камышом. Внутри — два помещения: предбанник, и сама парилка с полками и печью-каменкой.

А вокруг всего этого — десяток сараюшек из говна и палок, в прямом смысле. Сколоченные из тонких жердей и обмазанные глиной вперемешку с навозом, крытые камышом и дёрном, они служили кладовками, складами и просто помещениями для всяких разных нужд. За ними — частокол из тонких брёвен, врытых в землю и заострённых сверху. В планах было сделать ограждение выше и мощнее, прокопать ров и насыпать вал, но пока не хватало ни людей, ни материалов, ни времени.

Сергей поцеловал Анну, поправил перевязь и вышел за дверь. В подъезде было сумрачно и холодно, но на лестнице уже слышались шаги — обитатели нижних этажей начинали дневную круговерть.

Он спустился на первый этаж, толкнул тяжёлую дверь и выйдя во двор направился к восточному спуску.

Берег встретил его движением: рыбаки тащили сети к частоколу, у кузницы перестукивались молоты, от вышек поднимался дым. И каждый, кто попадался ему навстречу, низко кланялся, не позволяя себе даже поднять глаза.

Для местных он был великим воином. Правой рукой самого генерала. Человеком, который говорил с князьями на равных, убивал хазарских сотников и в одиночку обращал вспять сотни викингов. О нём уже слагали легенды — Сергей знал это от Анны, которая иногда пересказывала ему местные байки. В одной он голыми руками разрывал врагов, в другой — изрыгал огонь, в третьей — был бессмертным. Он не спорил. Пусть.

Но генерал… Генерал был вообще небожителем. Максимов никогда не носил доспехов, появляясь на публике исключительно в парадном кителе, увешанном наградами. И это производило на местных совершенно неизгладимое впечатление.

Они не понимали, что такое ордена. Блестящие кругляки, звёзды, эмалевые кресты — для них это были не знаки отличия, а нечто вроде священных амулетов. Если Сергей и его витязи носили кольчуги, как местные воины, то генерал ходил в странной, невиданной одежде с золотыми пуговицами, с жёсткими плечами и красными полосками вдоль ног. Ткань тонкая, не чета домотканому полотну, и при этом — ни одной железной пластины. Человек, который не боится ходить без доспехов когда вокруг идет бой, — либо безумец, либо настолько силён, что ему не нужна защита. Местные выбрали второе. Максимов почти не говорил с ними напрямую — только через посредников. Для них он был голосом свыше, который редко звучит, но всегда весом.

Дойдя до пристани — дебаркадера, сколоченного на скорую руку из толстых брёвен, Сергей остановился. Сооружение было грубое, но основательное: сваи, вбитые в дно ещё осенью, держали настил, сбитый поперечными плахами. К нему могли приставать суда с неглубокой осадкой — драккары, ладьи, рыбацкие лодки. Тяжёлый дромон сюда бы не подошёл, и Сергей, всматриваясь в приближающийся корабль, прикидывал: рискнёт капитан или нет.

Глубина здесь приличная, метров пять-шесть у самого настила, но фарватер узкий, и если такой гигант сядет на брюхо — снять его будет некому. Скорее всего, встанет мористее, на якорь, и спустит лодки. Сергей прищурился, оценивая расстояние. Точно. Паруса уже убирали, вёсла поднимали, и корабль замедлял ход, не доходя до дебаркадера метров двести. Разворачиваться не стал — просто замер, покачиваясь на волне, и на воду одна за другой заскользили лодки. Три штуки.

Сергей поправил перевязь, переложил меч поудобнее и стал ждать. За его спиной — следуя алгоритму по встрече, уже выстроились витязи. Чуть поодаль, отдельной группой, встали дружинники Бабки. Выглядели они не в пример разношёрстнее витязей, но в этой разношёрстности была своя, дикая красота. У одних кольчуги варяжские, с медными заклёпками, снятые с убитых врагов; у других хазарские, кожаные, с нашитыми железными пластинами. У третьих и вовсе стёганые доспехи, но на груди у каждого блестел обязательный кругляк с отчеканенным силуэтом медведя. Шлемы — от простых железных колпаков до дорогих, с бармицами и личинами. Оружие — мечи, топоры, булавы, кистени, у двоих — длинные копья с цветными значками у наконечников. Стояли они не в строю, а вольно, кто как привык, но в этой вольности чувствовалась готовность в любой миг сорваться с места и ринуться в бой. Впереди, скрестив руки на груди, замер их воевода — Кондрат Бабка. Генерал, заключая с ним договор, выдал авансом богатые доспехи, каких у Кондрата отродясь не бывало. Кольчуга его отличалась от остальных, — мелкого плетения, с медными заклёпками по вороту, явно варяжской работы, снятая с какого-то серьезного ярла. Поверх неё — пластинчатый нагрудник, вываренный в масле до черноты, с серебряной насечкой по краю. Шлем — высокий, с бармицей и волчьей головой на навершии: зверь скалился, и его бронзовые глаза тускло блестели. Меч в простых ножнах на поясе, но рукоять оплетена серебряной проволокой — добыча не из последних. Темно серый плащ за спиной был подбит волчьим мехом. Он не красовался — просто стоял, и доспехи сидели на нём так, будто он в них родился.

Лодки приближались. В первой, на носу, стоял человек в алом плаще, накинутом поверх сверкающей кирасы. За его спиной сидели гребцы — по шесть с каждого борта, ритмично взмахивающие вёслами. Весла были длинными, лёгкими, и каждое движение отдавало выучкой. Во второй лодке, чуть позади, везли что-то, накрытое пурпурной тканью — не то сундук, не то паланкин. В третьей — люди в одинаковых тёмных плащах, без оружия, но с выражением лиц, какое бывает у тех, кто привык повелевать, а не подчиняться. Римляне.

Когда первая лодка ткнулась носом в брёвна дебаркадера, человек в алом плаще сразу шагнул на причал. Движения его были плавными, достоинство сквозило в каждом жесте. Он обвёл взглядом частокол, вышки, суровых воинов за спиной Сергея и, наконец, остановил взгляд на нём самом. Сергей смотрел в ответ. Глаза римлянина были тёмными, цепкими, но не враждебными, скорее оценивающими.

— Ave, — произнёс тот, чуть склонив голову. Голос был низким, с лёгким акцентом, но слова прозвучали чётко. — Я приветствую тебя от имени василевса ромеев. Мы пришли с миром.

Сергей кивнул, не спеша. Анна была права. Переводчик не понадобился — этот говорил на славянском. Что ж, уже легче. Он выпрямился и, стараясь, чтобы голос звучал так же весомо, ответил:

— Я приветствую тебя. Говори, зачем прибыл. Здесь ты в безопасности. Мы слушаем.

Человек в алом плаще чуть склонил голову — жест, в котором не было ни подобострастия, ни вызова. Просто признание того, что разговор начался.

— Моё имя — Феофилакт, — произнёс он. — Я протоспафарий при особе василевса, посланный, дабы узреть сие место и говорить с теми, кто владеет им. Слухи дошли до Царствующего Града о каменной крепости, что стоит на краю земли, и о людях, что мечут огонь и гром. Василевс ромеев желает знать, кто вы и откуда пришли. И желает знать, с миром ли вы к империи или с войной.

Сергей выдержал паузу, укладывая услышанное в голове. Кто такой этот протоспафарий, Анна потом объяснит. Но суть ясна: прислали не простого гонца, а человека, облечённого властью говорить от имени императора.

— Мы не воюем с теми, кто приходит с миром, — ответил он, старательно выговаривая слова. — Наша крепость стоит здесь не для нападения. Мы защищаем свои земли и тех, кто живёт под нашей рукой. Если василевс желает мира — он его получит. Если желает говорить — мы готовы слушать.

Феофилакт кивнул, и в его тёмных глазах мелькнуло что-то похожее на удовлетворение. Он обернулся, сделал короткий жест рукой, и вторая лодка причалила следом. Четверо слуг вынесли на причал то самое, накрытое пурпурной тканью, — это оказался не паланкин, а массивный сундук, обитый медными полосами. Его поставили на доски дебаркадера, и ткань сняли. Сундук был заперт на сложный замок, и Феофилакт не спешил его открывать.