Кузница Кор-Дума. Старый дворф стоял у наковальни спиной к Лексу. Не обернулся. Даже не замедлил работу. Он поднял раскалённую полосу металла клещами, посмотрел на неё, недовольно фыркнул и ударил. Звон прошёл сквозь кузницу. Чистый, глубокий, живой. Лекс не двигался, Кор-Дум ударил снова, потом ещё.

— Клещи подай, буркнул он.

Лекс замер. На соседнем верстаке действительно лежали длинные клещи с тёмными ручками. Кор-Дум не смотрел на него, не объяснял. Не произносил каких-то слов. Просто работал.

— Оглох что ли? спросил он.

— Или руки окончательно отсохли?

Лекс взял клещи, подошёл, протянул. Кор-Дум выхватил инструмент, даже не поблагодарив.

— Держи заготовку.

Лекс подчинился. Металл дышал жаром. Молот Кор-Дума опускался ровно, без лишнего движения. Каждый удар менял форму. Каждый следующий исправлял то, что оставил предыдущий. Они работали молча, как раньше. Без лишних разговоров о судьбе.Без прощаний, без признаний.

Кор-Дум ворчал, когда Лекс чуть менял угол. Один раз ударил рукоятью по его пальцам, заставляя перехватить клещи. Потом довольно хмыкнул, когда заготовка наконец легла правильно.

— Так.

Одно слово. Но Лекс почувствовал его сильнее любой похвалы. На несколько минут он забыл, зачем вообще пришёл. Забыл про Печать, про Шпиль, про Айрин. Даже про ребёнка. Остались горн, металл и ворчливый дворф рядом. Мир снова стал понятным.У любой трещины была причина. У любой причины, решение. Кор-Дум отложил молот.

— Остынет, проверишь.

— Сам проверишь.

— Не могу.

Лекс поднял глаза. Дворф всё ещё стоял возле наковальни, живой. Но в его бороде уже проступал серый пепел. Совсем немного. Кор-Дум посмотрел на собственную ладонь.

— Видишь?

— Нет.

— Врёшь.

Лекс сжал клещи.

— Ты ненастоящий.

— А кто тогда держал молот?

— Память.

— Кто поправил твою руку?

— Я сам.

Кор-Дум усмехнулся.

— Удобно.

Роман стоял у дальней стены. Не вмешивался.

— Я могу вернуть его, сказал он.

Всего одна фраза, но так больно бьющая прямо в сердце. Ни объяснений, ни обещаний. Просто констатация возможности. Этого оказалось достаточно. Кор-Дум снова взял молот.

— Не отвлекайся.

И продолжил работу. Лекс смотрел. Дворф не говорил, что гордится им. Не просил прощения. Не пытался казаться лучше. Просто был, старым, упрямым, раздражительным, живым. И именно это стало самым страшным. Лекс сделал осторожный шаг к нему, потом второй. Кор-Дум бросил взгляд через плечо.

— Чего крадёшься? Заготовку держи.

Лекс почти поднял клещи, почти. Роман ничего не сказал. Ждал. Лекс посмотрел на руки Кор-Дума. На старые ожоги. На зарубку у основания большого пальца. На тёмный след, оставшийся после взрыва первой эфирной печи. Всё было точно, всё совпадало. Но вот что он не заметил сразу, молот был не тот. Совсем небольшая, не заметная разница. Рукоять чуть толще, баланс смещён ближе к бойку. Кор-Дум никогда бы не работал таким. Даже под угрозой смерти.

— Ты всё же ошибся, тихо сказал Лекс.

Удар так и не состоялся. Кор-Дум замер с поднятым молотом.

— И в чём же?

— В инструменте.

Роман впервые нахмурился. Лекс указал на молот.

— Этот сделан для меня.

Не для него, кузница дрогнула. Огонь в горне стал белым. Кор-Дум посмотрел на молот. Потом на Лекса.

— Значит, всё-таки чему-то научился, буркнул он.

— Нет.

— Нет?

— Настоящий Кор-Дум сказал бы, что я слишком долго соображал. Дворф криво усмехнулся.

— Слишком долго соображал.

Кузница начала исчезать, Лекс не отвёл взгляд. Кор-Дум не рассыпался, не превратился в дым. Просто продолжал стоять у наковальни, пока стены вокруг становились прозрачными.

— Если ты настоящий..., начал Лекс.

— Не смей.

Голос был резким. Совсем как раньше.

— Не трать время на мёртвых. Живые опять всё сломали.

Лекс замер. Кор-Дум поднял молот.

— Иди работай, мальчишка.

Звон последнего удара совпал с исчезновением кузницы. Но звук никуда не исчез. Он ещё несколько мгновений жил где-то за пределами нового видения, ровный удар молота по наковальне, будто Кор-Дум продолжал работать там, куда Лекс уже не мог вернуться.

Только через некоторое время стало тихо. Белый зал так и не вернулся. Вместо него появился простой дом. Деревянный, небольшой. С широкими окнами, тёплым светом из них и дымом над крышей из печной трубы. За домом уходила вниз зелёная долина. Вдалеке стоял большой город без стен. Лекс сразу понял, что это место не принадлежало ни памяти ни чему бы то ни было. Оно существовало только в фантазиях. А может и где-то там, вселенная всё-таки обширна и многогранна.

Айрин однажды сказала, что хотела бы проснуться утром и не проверять первым делом караулы, узнавать кто заболел, умер. Постоянно жить в тревоге. Просто открыть окно, не ожидая увидеть чужую армию. Услышать дождь, а не «Гром-палки».

Дверь открылась, Айрин вышла на крыльцо. Без короны, без доспехов, в простом светлом платье. На руках она держала ребёнка. Лекс перестал дышать. Айрин улыбнулась, не идеально, устало. Немного сердито. Именно так она улыбалась, когда слишком долго ждала его возвращения.

— Опять задержался, сказала она.

Ребёнок повернул голову. Серые глаза, маленькая ладонь потянулась к Лексу. Он не заметил, как подошёл ближе. Айрин спустилась с крыльца.

— Возьми его.

Лекс поднял руки. Ребёнок оказался удивительно тёплым и тяжёлым, настоящим. Маленькие пальцы вцепились в его одежду. Потом нашли цепочку на шее и требовательно потянули. Лекс сел прямо на ступеньку. Ребёнок посмотрел на него серьёзно, нахмурился, а затем неожиданно улыбнулся. И произнёс:

— Папа.

Всего одно слово, Лекс закрыл глаза. Всё внутри стало пустым, не от боли. От счастья, которого ещё даже не существовало. Айрин села рядом. Прислонилась плечом к его плечу.

— Здесь так тихо, сказала она.

— Слишком.

— Привыкнешь.

— Нет.

— Привыкнешь.

Она произнесла это уверенно, как приказ, как обещание. Лекс посмотрел на долину. По дороге шли люди. Никто не носил оружия. Никто не оглядывался. В небе не было трещин. Роман стоял у дерева. Всё так же молчал. Не объяснял, не уговаривал. Только смотрел. Ребёнок снова потянул цепочку.

— Папа.

Лекс почувствовал, как решение, которое казалось невозможным, становится таким простым. Всего один шаг, одно прикосновение. Одна жизнь вместо мира. Он посмотрел на Айрин.

— Ты счастлива?

— Сейчас, да.

— А если я уйду?

Она не ответила. Ребёнок прижался к его груди. Роман медленно произнёс:

— Ты действительно хочешь отказаться от всего этого?

Лекс закрыл глаза и впервые не нашёл ответа сразу. Прошло несколько секунд. Или может быт лет. Айрин положила свою ладонь на его щёку.

— Не думай, сказала она.

Лекс внезапно открыл глаза. Вот оно, та самая ошибка. Настоящая Айрин никогда бы не попросила его не думать. Она ненавидела, когда кто-то требовал от неё слепого решения. И от него требовала того же. Лекс посмотрел ей в лицо. Такое знакомое и любимое. Но всё же.

— Ты не она.

Айрин нахмурилась.

— Лекс...

— Она сказала бы: «Думай быстрее».

На мгновение в её глазах мелькнула злость, настоящая. Почти настоящая.

— Тогда думай быстрее, резко сказала она.

На этот раз голос прозвучал чуть иначе. Без мягкости, которой её наделило видение. Без обещания покоя. Так могла сказать настоящая Айрин. И от этого стало только тяжелее. Лекс улыбнулся, очень грустно.

— Уже намного лучше.

Ребёнок в его руках начал становиться легче. Слишком быстро. Лекс прижал его к себе.

— Нет.

Айрин смотрела молча.

— Ещё немного, попросил Лекс.

Роман не ответил. Ребёнок снова сказал:

— Папа.

А потом исчез, не рассыпался. Просто руки Лекса сомкнулись на пустоте. Свет в дом погас. Долина исчезла. Айрин последней осталась перед ним.