За медицинским комплексом город становился строже. Исчезли сады, лавки и балконы. Высокие здания тянулись вверх, соединённые прозрачными переходами. Под мостовой текли голубые линии. Лекс всё так же шёл первым. Цепочка снова стала теплее. Теперь уже невозможно было списать это на случайность.

— Архитектор.

— Слушаю.

— Амулет реагирует на что-то впереди.

— Подтверждаю рост внутренней температуры на четыре целых две десятых градуса.

— Источник?

— Не установлен.

— Связь с городской сетью?

— Не обнаружена.

Грым бросил на Лекса быстрый взгляд.

— Значит, это не город.

— Похоже на то.

— Тогда что же?

Лекс посмотрел вдаль. Над зданиями поднимался белый купол.

— То, что находится в центре.

Писк внезапно остановился.

— Во..се..мь.

Все замерли.

— Покажи, приказал Лекс.

Перед дроидом снова появилась схема. И снова семь зелёных точек, очень близко друг к другу. Восьмая стояла прямо у входа в медицинский комплекс, далеко позади. Лекс обернулся. В белой поверхности дверей отражался отряд. И ещё один силуэт. Всё тот же что и раньше. Тёмный, высокий. Он стоял там, где несколько минут назад был Крэш. Лекс моргнул. Фигура исчезла.

— Архитектор?

— Дополнительные биологические объекты всё ещё отсутствуют.

— Но сигнатуру то ты видишь?

Пауза.

— Подтверждаю.

— Что ж это всё значит?

— Противоречие.

Грым фыркнул.

— Отличный ответ.

Крэш долго всматривался в пустой вход.

— Он не идёт за нами.

— А что делает? спросил Рах.

Драконид медленно повернулся к белому куполу.

— Он просто идёт туда же.

Площадь перед куполом была заставлена пустыми постаментами. Никаких статуй. Только имена и короткие надписи.

«Она выбрала свободу».

«Она выбрала жизнь».

«Он отказался судить».

«Он выбрал богатсво».

«Она выбрала тьму».

«Они не стали богами».

Лекс читал молча. Изначальные не ставили памятники с фотографиями на них. Они сохраняли память о решениях. У дальнего постамента остановился Грым.

На камне светилась одна строка.

«Последний Кователь».

Дворф поднял руку.

Коснулся надписи.

Мир наполнился звуком молотов.

Перед ними возникла мастерская под открытым небом. Молодые ученики стояли вокруг верстака. В центре, высокий темноволосый мужчина в простой рабочей одежде.

Не легенда, не полубог. Мастер. В руках он держал деревянную птицу.

— Запомните, сказал Кователь.

— Настоящий мастер делает меч так же честно, как детскую игрушку. Если вы уважаете только оружие, значит, вы ещё ничего не умеете. Один из учеников поднял руку.

— Даже Совет так считает?

Кователь усмехнулся.

— Совет иногда забывает, что мир держится не на мечах. Он держится на людях, которым эти мечи однажды больше не понадобятся. Грым смотрел не мигая. Лекс узнал это выражение лица. Так дворф когда-то слушал Кор-Дума.

— Учитель, почему вы не делаете оружие для Совета?

— Потому что Совет всегда просит идеальное оружие.

— Разве это плохо?

— Очень.

Кователь протянул ученику деревянную птицу.

— Что сложнее: создать это или меч?

— Конечно, меч.

Кователь рассмеялся.

— Вот поэтому ты ещё ученик. Меч делает кузнец. Игрушку делает человек. Если мастер перестал помнить, зачем дети смеются, он никогда не поймёт, зачем взрослые иногда воюют. Он поставил птицу на край верстака.

— И ещё одно. Никогда не создавайте оружие, которое сможет выбирать вместо вас.

Ученики притихли.

— Почему?

— Потому что однажды люди решат, что отвечать за выбор больше уже не нужно.

Кователь посмотрел на них.

— А это самая страшная ошибка любой цивилизации. Это будет концом всего.

Воспоминание дрогнуло. Стук молотов стал тише. Лица расплылись. Кователь повернул голову и посмотрел прямо на Лекса. Этого не могло быть. Но взгляд задержался слишком точно.

— Если ты всё-таки придёшь, произнёс он, не слушай тех, кто станет утверждать, что выбора нет. Пока человек способен от чего-то отказаться, он свободен.

Всё исчезло. Грым остался стоять перед пустым постаментом. Долго, очень долго. Лекс видел, что смотрит он не на камень. Перед ним был Кор-Дум, его мастерская, его голос. Все вопросы, которые Грым уже больше никогда не успеет задать.

— Всю жизнь я думал, что опоздал много чего спросить только у отца, сказал дворф.

Он сжал рукоять молота.

— Что стань я серьёзней и возьмись за ремесло раньше, успел бы научиться большему.

Грым поднял глаза.

— А теперь понял: нет я вообще опоздал родиться в этом мире.

Никто не ответил. Даже Крэш промолчал. Лекс заметил, что Грым больше не смотрит по сторонам. Впервые за весь путь дворф не искал новый механизм, не изучал камень, не пытался понять устройство города. Он шёл, опустив свой взгляд. Будто нёс на плечах груз тяжелее молота.

— Кор-Дум всё равно нашёл бы, с чем здесь поспорить, тихо сказал Лекс.

Грым криво усмехнулся.

— Потому и был великим мастером.

Архитектор отозвался:

— Обнаружено противоречие. Максимальная эффективность не являлась целью самого субъекта.

Грым поднял взгляд на пустой постамент.

— Вот поэтому ты машина.

Он помолчал.

— А он был мастером.

Белая линия снова призывно вспыхнула. Она вела к лестнице. На этот раз никто не двинулся сразу. Город будто понимал, что им нужна пауза.

Серебристые листья за спиной едва слышно звенели. Где-то далеко механическая птица повторила последние ноты колыбельной. В медицинском комплексе продолжали работать пустые залы. Пятнадцать тысяч лет город ждал тех, кто сможет услышать и увидеть его историю. Но ещё несколько ударов сердца никто не двигался. Даже город молчал вместе с ними. Теперь он рассказал достаточно. Лекс первым сделал шаг. Остальные пошли следом.

Лестница поднималась к куполу почти на сотню ступеней. Белый камень был тёплым. Ни одной трещины, ни следа ремонта. Грым провёл ладонью по поверхности.

— Здесь ничего никогда не ломалось.

— Или всё чинится быстрее, чем успевает сломаться, заметил Лекс.

Архитектор ответил:

— Следы восстановительных циклов полностью отсутствуют.

Грым тихо выдохнул.

— Значит, действительно не ломалось.

На верхней площадке белая линия исчезла. В центре площади вдруг возникла музыка. Не концерт. Всего несколько фигур. Седая женщина с длинным струнным инструментом. Молодой Террекс у барабана. Ребёнок, сидящий на ступени и болтающий ногами. Они играли не потому, что праздник. Просто потому, что наступил обычный вечер. Несколько жителей остановились послушать. Кто-то держал ребёнка на руках. Кто-то спорил, смеялся, ел что-то из прозрачного стаканчика. Обычная жизнь, без войны, без пророчеств, без богов.

Музыка длилась меньше минуты. Маленькая девочка подошла к седой женщине и протянула ей цветок. Последняя нота оборвалась, цветок рассыпался пеплом. Музыканты исчезли. Площадь снова стала пустой. Грым тихо сказал:

— Вот почему боги так боялись памяти.

— Почему же? спросил Рах.

— Потому что, если бы люди увидели это, перестали бы им поклоняться.

Никто не возразил. Где-то позади стих фонтан. Механическая птица больше не пела. Серебристые листья мемориального дерева замерли. Город словно попрощался.

Перед куполом проступили восемь круглых площадок. Семь оставались тёмными, восьмая уже светилась. Пустая. Лекс остановился, остальные тоже. Никто не спрашивал. Все поняли. Он сделал шаг на первый круг. Тот вспыхнул. Грым занял второй, Крэш третий. Рах, Сайр и Кхар разошлись по остальным. Писк завис над седьмой площадкой, и она тоже загорелась. Восьмая продолжала светиться. Но на ней никого не было. Крэш сошёл со своего места, подошёл и провёл ладонью над пустым кругом.

— Никого.

Писк вывел схему.