Лекс стоял на стене и смотрел вниз. Он видел, как его друзья, его семья, его армия уходят в разные стороны, и с горечью понимал: следующая их встреча может уже никогда не состояться.

Кор-Дум и Грым стояли чуть в стороне, у повозки с инструментами. Старый дворф тяжело опирался на посох, но спина его была прямой. Грым стоял рядом, его лицо было спокойным, хотя пальцы, сжимавшие ремень сумки, побелели.

— Значит, так, произнёс Кор-Дум, глядя куда-то вдаль.

— Если со мной что-то случится, не вздумай бросить работу и мстить.

Сначала закончи войну. А потом уже делай что хочешь.

— Ты понял меня?

— Да отец, я знаю, ответил Грым.

— Ты сам меня этому учил.

— Вот и помни.

— Кор-Дум наконец повернулся к сыну, пристально посмотрел ему в глаза.

— И ещё. Если я всё же не вернусь, построй мне хорошую гробницу. Не какую-нибудь там яму, а настоящую, с рунами и статуей. Чтоб все знали: здесь лежит Кор-Дум из клана Стального Молота, который даже смерть уломал дать ему отсрочку.

— Сделаешь хреново, буду являться к тебе во снах и зудеть. Пока не исправишь.

Грым усмехнулся. В его глазах стояли слёзы, но он не смел позволить им пролиться.

— Будет тебе гробница отец! Лучшая в Стальгорне.

— Вот и славно.

— Кор-Дум одобрительно хлопнул сына по плечу, всё ещё сильной, хоть и перевязанной рукой.

— Береги Писка. Береги Лекса. Береги Айрин.

И постарайся не умереть раньше меня. У нас в роду это не принято.

— Не умру, пообещал Грым.

— Ты тоже. Выживи и вернись.

Кор-Дум хмыкнул, развернулся и, не оглядываясь, зашагал к телеге. Кователь, уже сидевший в повозке, молча протянул ему руку. Старый дворф пожал её и сел рядом. Через минуту повозка тронулась.

Грым стоял и смотрел ей вслед, пока она не скрылась за поворотом. Писк на его плече тихо жужжал.

— Он о..бя..за..тель..но вер..нёт..ся, произнёс дроид.

— Конечно, вернётся, ответил Грым.

— Он же Кор-Дум.

Лекс поймал себя на мысли, что впервые видит, чтобы эти двое так прощались друг с другом. Он вдруг понял, что прощались они так, словно оба знали больше, чем говорили.

Тем временем колонна, уходящая в Механос, уже вытягивалась через ворота. Клык шагал впереди, его плащ развевался на ветру. За ним, Шило, который, проходя мимо стены, поднял голову, заметил Лекса, крикнул:

— Эй, командир! Ты там не скучай без нас! Моя бабка говорила: «Если умирать, то в хорошей компании». А лучшей компании, чем мы, тебе не найти!

— Я запомню! крикнул Лекс в ответ.

— Возвращайтесь живыми!

Шило помахал рукой и скрылся в толпе.

Лекс ещё долго стоял на стене, глядя вслед уходящим отрядам. Ветер трепал его волосы, солнце поднималось всё выше, тени становились короче. Где-то там, внизу, его друзья шли навстречу каждый своей судьбе. А он оставался здесь, в Шпиле, чтобы встретить свою.

Никто никого не обнимал на прощание. Никто не говорил «до встречи». Потому что все понимали цену этим словам. Они просто смотрели друг другу в глаза. Этого было более чем достаточно.

Ночью, когда город уснул, Серафима сидела в часовне.

Это была маленькая комната, которую она обустроила сама. Никаких икон, никаких статуй, никаких алтарей. Только каменные стены, деревянная скамья и свеча, горящая на подоконнике. Серафима не молилась богам, она давно перестала это делать. Она молилась самому мирозданию. Той силе, что была старше богов и древнее Древних.

Её амулет, золотая шестерёнка, мерцал ровным, спокойным светом. Она держала его в руках и чувствовала, как внутри неё пульсирует искра. Не её собственная, другая. Искра Бога-Механизма. Того, кто пожертвовал собой, чтобы дать людям надежду.

Дверь бесшумно открылась. Вошла Эринния. Она не спрашивала разрешения, она знала, что Серафима ждёт её.

— Не спится? спросила Серафима, не оборачиваясь.

— Я не нуждаюсь во сне, ответила Эринния.

— Но я пришла не поэтому.

— Я знаю.

Эринния села рядом. Её золотая жилка пульсировала мягко, тепло. Она смотрела на свою ладонь, в её глазах было что-то новое. Что-то, чего Серафима не видела раньше.

— Когда я была ею, тихо произнесла Эринния, я была пустотой.

Я не чувствовала ничего. Только чужую волю. Только приказ. А теперь... Она сжала ладонь, и жилка вспыхнула ярче.

— Теперь я чувствую.

Я чувствую их всех. Тех, кто боится. Тех, кто надеется. Тех, кто готов умереть за этот мир. И я... я хочу защищать их. Серафима взяла её за руку.

— Ты первая из нового рода. Рода не рабов и не магов. Рода защитников.

— Защитников, повторила Эринния.

— Мне нравится это слово.

— Оно твоё. Ты заслужила его.

Эринния подняла глаза на Серафиму, на мгновение её лицо, обычно бесстрастное, осветилось чем-то похожим на улыбку.

— Спасибо тебе, прошептала она.

— За твои слова, за то, что верила в меня. За то, что не боялась.

— Мне нечего было бояться, ответила Серафима.

— Ты, не тьма. Ты, свет. Просто ты ещё не знала этого.

Они сидели в часовне до самого рассвета, держась за руки, свеча на подоконнике горела ровно и спокойно, как символ надежды, которую не могла погасить даже сама Пустота.

В ту же ночь, в нескольких этажах над часовней, Лекс и Айрин лежали в своей комнате.

Она лежала на постели, положив голову ему на плечо. Он лежал рядом, гладил её по волосам, по животу и чувствовал, как под его ладонью бьётся её сердце. Медленно, размеренно, успокаивающе. Их будущий сын толкался в её животе, Лекс то и дело клал руку на него, ощущая эти движения. Каждый раз, когда он делал это, его лицо озарялось теплой особой улыбкой, которую Айрин видела только в такие моменты.

— Ты должна уехать, тихо сказал он.

— В леса, к сильванам. Там безопаснее.

— Нет, ответила она.

— Мы уже говорили об этом.

— Я знаю. Но я должен был. Нет обязан был, попробовать ещё раз.

Она повернулась к нему, её глаза встретились с его.

— Лекс, я королева. Если я убегу, они окончательно потеряют веру. Если я спрячусь, они подумают, что я боюсь. А я не боюсь. Не имею права боятся. Я... я просто хочу, чтобы наш сын родился в том мире, за который мы сражались. Не в убежище. Не в лесу, как беглецы. В свободном мире. В нашем мире.

Ребёнок вдруг толкнулся, сильно, требовательно. Айрин улыбнулась и взяла руку Лекса, прижав её к животу.

— Видишь? Уже требует идти вперёд. Весь в отца.

— Ты носишь нашего сына, повторил он, его голос дрогнул.

— Если с тобой что-то случится...

— Если со мной что-то случится, ты продолжишь сражаться, за нас обоих. Ты победишь. И вырастишь его сам.

— Айрин...

— Я знаю.

— Она прижалась к нему крепче.

— Если мы начнём жить так, будто уже проиграли, тогда Пожиратель победил ещё до битвы. А я не собираюсь ему этого позволить.

Лекс долго молчал, глядя в потолок. Потом глухо произнёс:

— Я не переживу, если потеряю кого-то из вас.

— А я не переживу, если потеряю тебя.

— Она взяла его за руку и прижала к своему животу.

— Но мы не умрём.

Мы будем жить. И наш сын будет жить. Я знаю это. Я верю в это.

Цепочка на его шее потеплела. Так, как теплела всегда, когда они были вместе и когда всё было сделанно правильно.

— Пока мир стоит, я с тобой, прошептала Айрин.

— Пока мир стоит, ответил Лекс.

Они лежали, обнявшись, смотрели, как за окном занимается рассвет. Где-то далеко, на севере, пробуждалась тьма. Где-то в Чёрной цитадели семеро Архитекторов уже отдавали приказы. Где-то легионы Пустоты готовились к маршу.

Но здесь, в маленькой комнате, двое людей были счастливы. И этого было достаточно.

Они уснули, лишь когда за окном начало светлеть.

На рассвете Лекс стоял на городской стене один.

Внизу, у главных ворот, уже выстраивались колонны. Последние отряды покидали Шпиль, уходя на юг и на восток. Он смотрел им вслед и думал о тех, кто больше может не вернутся. О тех, кто ушёл вчера и позавчера. О тех, кто останется здесь навсегда. И гнал эти мрачные мысли прочь от себя.