Даже другие Архитекторы избегали смотреть на него.

Шестой была Мать Скорби. Она не имела формы только огромную, бесформенную массу плоти, покрытую десятками ртов и глаз. Рты открывались и закрывались, издавая тихие, жалобные стоны. Глаза моргали несинхронно, и в каждом из них плескалась боль и ужас, но не её собственная, а та, что она собирала по всему миру. Из её тела то и дело выпадали мелкие демоны боли крошечные твари с жалами, которые тут же разбегались в стороны, прячась где только могли, ожидая свою жертву. Мать Скорби не обладала разумом в привычном смысле она была ульем, инстинктом, голодом. Её единственной целью было распространение боли.

Седьмым был Жнец Душ. Гигантский, выше всех остальных, он возвышался над проекцией обелиска, его череп, лишённый плоти, скалился в вечной, безрадостной усмешке. В руках он держал косу, длинную, изогнутую, с лезвием из чистого, пульсирующего эфира, которое мерцало в такт биению какого-то далёкого, нечеловеческого сердца. Жнец молчал. Он тоже всегда молчал. Но его молчание было иным, чем у Нулла. Это было терпение. Терпение жнеца, который знает, что урожай рано или поздно созреет. И он придет его собирать. Он не испытывал ни ненависти, ни радости, ни печали. Он просто считал.

Архон поднял руку, и все замолчали. Даже стоны Матери Скорби стихли.

Проекция Трещины в центре зала за пульсировала ярче. Багровый свет стал почти невыносимым, воздух задрожал от низкой, глубинной вибрации. А потом раздался Голос.

Он не был звуком ни одно ухо, ни одно живое существо не могло его услышать. Это была вибрация, проходящая сквозь камень, сквозь эфир, сквозь саму ткань реальности. Она пронизывала каждого из Семерых до основания их сущности, и каждый воспринимал её по-своему. Но было и общее. Когда зазвучал Голос, все мысли оборвались. Все чувства погасли. Осталась только воля Хозяина.

Мор'Тал замолчал на полуслове. Не потому, что испугался. Просто внезапно забыл, что хотел сказать. Его собственная ярость, только что кипевшая в его не-крови, показалась ему далёкой и неважной, как детская обида.

Силь'Ара на мгновение забыла собственное имя. А когда вспомнила, оно показалось ей чужим. Каким-то лишним, ненужным.

Морбусу захотелось стать еще меньше. Раствориться. Исчезнуть. Как всегда, когда Хозяин говорил с ним напрямую.

Даже Жнец Душ опустил косу. Не потому, что ему приказали. Потому что иначе не мог.

Нулл не воспринял ничего. Он сам был тишиной.

Архон услышал приказ. Холодный, точный, как формула заклинания. Но в середине приказа он вдруг осознал, что не понимает отдельного слова, слова, которое только что понимал, которое было частью его собственного мышления. Он замер, и Голос Пожирателя закончил фразу за него, заполнив пустоту смыслом, который Архон не мог осознать самостоятельно. Он склонил голову, принимая волю Хозяина, чувствуя, как по его сущности пробегает трещина, тонкая, едва заметная.

Мор'Тал услышал боевой клич. Зов, от которого его не-кровь вскипела невыносимой жаждой битвы. Но вместе с кличем пришло что-то ещё, воспоминание. Не его. Чужое. О битве, в которой он никогда не участвовал, о враге, которого никогда не видел, о смерти, которую никогда не переживал. Он тряхнул головой, и наваждение исчезло. Осталась только чистая, незамутнённая ярость.

Силь'Ара услышала обещание. Не слов ощущение. Ощущение боли, такой чистой, такой глубокой, что её пустые белые глаза на мгновение вспыхнули наслаждением. Она провела пальцем по короне, и один из ледяных осколков зазвенел, издавая приглушённый крик.

Морбус не услышал ничего, но он унюхал. Запах гнили, разложения, плесени, запах жизни, которая вот-вот начнёт умирать. Его тело содрогнулось от предвкушения.

Мать Скорби почувствовала волну боли такую мощную, что каждый из её десятков ртов издал стон наслаждения, а каждый из её десятков глаз наполнился чёрной жидкостью. Из её тела выпали новые демоны, они побежали прочь, прятаться в темноте.

Жнец Душ не услышал ничего, но он увидел. Перед его внутренним взором промелькнули миллионы душ, которые ему предстояло собрать. Его коса вспыхнула ярче, он чуть заметно кивнул единственный жест, который он позволял себе.

Каждому показалось, что прошло несколько часов. На самом деле лишь одно мгновение.

Смысл Голоса был един для всех. Не в словах в образах. В ощущениях. В приказе, который невозможно было ослушаться:

«Из-за смерти бога. Трещина расширяется. Барьер как старая кожа. Скоро лопнет.

Вы хорошо мне послужили.

Но есть узел. Наследник. Человек. Лекс.

У него Пепельная Вечность. Ключ. Замок.

Если он дойдёт барьер вновь встанет.

Не дайте ему дойти».

Архон попытался склонить голову, но понял, что уже склонил её, не помнил, в какой момент. Его голубые огоньки-глаза чуть мерцали.

— Мы должны... начал он и осёкся.

Он забыл следующее слово. Простое слово. Слово, которое он произносил тысячи раз. Его не было. Пустота на его месте казалась бездонной.

— ...ударить, закончил Голос за него, Архон почувствовал, как смысл возвращается, но вместе с ним приходит холод, не снаружи, а изнутри, из той самой пустоты, которая только что зияла в его сознании.

— Да, произнёс он.

— Мы ударим сейчас. Немедленно.

Он поднял руку, чтобы указать на карту, и замер. Его рука уже была поднята. Он не помнил, когда поднял её. Мгновение назад она лежала на посохе. Или нет? Он не был уверен.

Мор'Тал оскалился, обнажая клыки из чистой тьмы, пытаясь скрыть замешательство, которое только что испытал.

— Дай мне легионы. Я прорвусь к его логову и принесу тебе его голову.

Силь'Ара холодно улыбнулась, и её голос сочился ядом.

— Ты уже пробовал, Теневой Клинок. В прошлой войне. И отступил.

Мор'Тал развернулся к ней, его тень всколыхнулась, как разъярённый зверь. Одна тень. Вторая осталась неподвижной.

— Я не отступал! Я перегруппировался!

— Тихо, произнёс Архон, и оба немедленно замолчали.

— Споры бессмысленны. Наследник сам пойдёт к Трещине. Наша задача не дать ему дойти.

Он простёр руку, и над проекцией Трещины развернулась голографическая карта континента точная, детальная, украденная из архивов Древних тысячи лет назад и с тех пор хранившаяся в памяти Архона. Горы, реки, города, дороги всё было видно, как на ладони.

Архон обвёл взглядом остальных, его голос изменился. Он больше не звучал как голос полководца, раздающего приказы. Он звучал как голос жреца, служащего литургию. Как голос самой Пустоты, говорящей через своего верховного слугу.

— Мы забыли, кем были, произнёс он, слова падали в тишину, как камни в воду.

— И стали тем, чем должны стать каждый.

Он повернулся к Мор'Талу.

— Мор'Тал. Ты — первый удар. Война.

К Теневому Клинку не требовалось обращаться дважды. Он склонил голову, его когти сжались, рассекая воздух.

— Силь'Ара. Замкнёшь лёд. Страдание.

Она улыбнулась, тонко, почти ласково. Деталей не требовалось. Она знала, что делать.

— Морбус. Заставишь мир разлагаться. Разложение.

Он издал булькающий звук. С него было довольно.

— Мать Скорби. Твои дети заставят их корчиться. Боль.

Она застонала громче, и из её тела выпали новые демоны.

— Жнец. Соберёшь души. Неизбежность.

Жнец молча кивнул. Его коса вспыхнула ярче.

— Нулл. Сотри Наследника. Забвение.

Нулл не ответил. Только холод вокруг него стал чуть сильнее, и тишина чуть глубже.

Архон замолчал. Тишина стала почти осязаемой. А потом он произнёс, не как приказ, а как свершившийся факт:

— Я. Само отрицание жизни.

Он обвёл взглядом остальных, и в его голосе зазвучала древняя, почти библейская мощь.

— Мы семь лезвий. Семь печатей. Семь аспектов конца. Наследник уже трижды сорвал наши замыслы. Но он смертен. Он человек. А люди...

— ...шум, перебил Голос Пожирателя, и Архон осёкся.

Голос продолжал, не словами, а образами, впечатывающийся прямо в сознание: