Вокруг проекции собирались семеро. Они собрались после первой пробы сил. Что бы наметить следующие шаги.

Они не пришли в обычном понимании этого смысла, они просто возникли, как будто всегда тут и были. Один за другим, беззвучно, словно соткавшись из самой первозданной тьмы. Они не приветствовали друг друга. Им и не нужно было. Они знали друг друга пятнадцать тысяч лет достаточно долго, чтобы слова стали излишними. Как, впрочем, и другие проявления эмоций.

Первым — как всегда — появился Верховный Лич Архон.

Он занял центральное место, встав прямо перед проекцией. Его серый балахон, расшитый серебряными нитями заклинаний, не колыхался при ходьбе — Архон не ходил, а скользил, едва касаясь пола. Лица его не было видно — только два голубых огонька, горевших в глубоких провалах капюшона. Они мерцали ровно, спокойно, но в этом спокойствии было что-то бесконечно жуткое. Он не дышал. Ему не нужно было дышать, мертвое не дышит. Он просто стоял и смотрел на проекцию обелиска, его пальцы, тонкие и длинные, сжимали посох, увенчанный чёрным кристаллом.

Свет в глазницах на краткое мгновение погас. И как только разгорелся снова. Проекция обелиска уже была немного ближе. Он не помнил, чтобы она двигалась.

Архон помнил всё. Последний раз этот зал был полон света, когда солнце ещё всходило над Первым Морем — морем, которого больше не существовало, которое высохло раньше, чем появились первые люди. Тогда ещё не существовало ни людей, ни драконидов, ни даже эльфов в том виде, в каком они известны сейчас. Тогда были только Изначальные — и он, Верховный магистр Первого Круга.

Он помнил, как пятнадцать тысяч лет назад, будучи ещё смертным, он первым осмелился заглянуть за грань. Помнил, как его коллеги называли его безумцем, как они смеялись над его теориями, как запретили ему продолжать исследования. Помнил, как Пустота впервые заговорила с ним — не голосом, а тишиной, которая была громче любого крика. Помнил, как он открыл портал — не из гордости, не из жажды власти, а из чистого, незамутнённого стремления к знанию. И помнил, как это знание поглотило его без остатка.

Теперь он служил Пустоте. Не из-за страха. Не из корысти. Из убеждения. Жизнь была ошибкой. Бытие — болезнью, случайной флуктуацией в изначальной гармонии небытия. Все эти люди, дворфы, эльфы, дракониды — они страдали, умирали, любили, ненавидели, и всё это было абсолютно бессмысленно, потому что в конце их ждала только пустота. Так не лучше ли вернуться к ней сейчас? Не лучше ли исцелить этот мир, вернув его в изначальное, здоровое состояние?

Архон верил в это. И эта вера делала его самым опасным из Семерых.

— Хозяин скоро заговорит с нами, — произнёс он, его голос, похожий на шелест сухих листьев, разнёсся по залу. — Приготовьтесь.

Мор'Тал, Теневой Клинок, появился вторым. Его тело — если это можно было назвать телом — было соткано из сгустков чистой тьмы, пронизанных багровыми жилами. Контуры драконида угадывались в нём: мощные плечи, длинные руки, когти, оставляющие в воздухе тающий багровый след. Но лица не было — только два багровых уголька, горящих в темноте. Он нетерпеливо переминался, его когти то и дело сжимались, словно он уже представлял, как вонзает их в плоть врага. На мгновение у него стало две тени, расходящихся в разные стороны, — одна рычала вместе с ним, другая продолжала спокойно стоять, — но никто не обратил на это внимания, даже сам Мор'Тал.

Когда-то, тысячи лет назад, Мор'Тал был вождём величайшего прайда драконидов. Его имя произносили с трепетом, его когти помнили вкус крови сотен врагов. Но в погоне за силой он обратился к Пустоте — и Пустота ответила. Она дала ему то, о чём он просил: неосязаемость, скорость, способность проходить сквозь стены и становиться невидимым. Но взамен она забрала его плоть. Его чешую. Его лицо. Его имя. Теперь он был просто Теневым Клинком — оружием без души, жаждущим только одного: битвы, множества битв.

— Долго, прорычал он, его голос был похож на скрежет металла о кость. — Слишком долго. Мои легионы застоялись.

— Твои легионы, стая голодных псов, раздался холодный, мелодичный голос. — Они готовы разорвать любого, на кого ты укажешь. Но этого слишком мало.

Ледяная Королева Силь'Ара появилась третьей. В отличие от Мор'Тала, она была прекрасна, той страшной, нечеловеческой красотой, от которой кровь стынет в жилах от одного взгляда. Высокая, стройная, с кожей белее снега и глазами пустыми белыми сферами, в которых не было ни зрачков, ни отблеска души. Её волосы, серебристые и длинные, спадали до самого пола, а на голове сияла корона, не из золота или серебра, а из острых ледяных осколков. Которые вросли прямо в череп королеве. И каждый из осколков содержал чей-то застывший крик. Она не шла она плыла, едва касаясь пола, воздух вокруг неё становился холоднее.

Когда-то Силь'Ара была жрицей Нергал. Но богиня тьмы давала ей недостаточно слишком мало боли, слишком мало страданий. Силь'Ара жаждала намного большего. И она нашла это в служении Ки'Тар, Ледяной Госпоже Боли. Теперь она не чувствовала ничего ни тепла, ни радости, ни печали. Только наслаждение от чужой боли, от чужого страха, от чужих криков. Она коллекционировала моменты агонии так же, как эльфийские аристократы коллекционируют произведения искусства.

— Твои псы, Мор'Тал, продолжала она, усаживаясь в кресло из застывшей крови, хороши для первого удара. Но когда враг оправится, когда он начнёт сопротивляться вот тогда на сцену выйду уже я. И тогда они поймут, что зря сражаются за свою бессмысленную жизнь.

Мор'Тал повернулся к ней, его тень угрожающе всколыхнулась. Одна тень. Вторая так и осталась стоять неподвижно, словно наблюдая за происходящим со стороны.

— Ты смеешь...

— Я констатирую лишь факт, холодно улыбнулась Силь'Ара.

— Ты молот. Грубый, тяжёлый, сокрушающий. А я скальпель. И когда придёт время, именно мой удар будет решающим.

— Тихо, произнёс Архон, и оба мгновенно замолчали.

— Здесь не место для споров. Мы слуги единой цели. Не забывайте об этом никогда.

Гниющий Лорд Морбус появился четвёртым. Он не возник из тьмы, как остальные, он просто был здесь, у колонны, словно стоял тут всегда, просто никто не хотел на него смотреть. Его тело было горой разлагающейся плоти, с которой капала гнойная слизь. Там, где он стоял, камень покрывался плесенью, а воздух наполнялся сладковатым, тошнотворным запахом гнили. Когда-то Морбус был дворфом талантливым каменотёсом, искавшим секреты вечной жизни. О да он нашёл их. Но не там, где искал. Век'Лор, Пожиратель Форм, даровал ему бессмертие, но такое, о каком Морбус не просил. Его тело не могло умереть, но и не могло жить. Оно вечно разлагалось, вечно гнило, и не было в мире силы, способной это остановить. Морбус мечтал о дне, когда Пожиратель выйдет и это всё прекратится, но всякий раз, когда голос обращался к нему напрямую, ему хотелось стать меньше. Раствориться. Исчезнуть. Он никогда не признался бы в этом даже себе.

— Я слышал, прохрипел он, его голос был похож на бульканье болотной жижи.

— Я слышал всё. Мир всё ещё жив. Всё ещё цветёт. Всё ещё... гниёт.

— Он издал звук, похожий на смех.

— Но не так, как я. Никто не гниёт так, как я. А это плохо, очень плохо.

— Ты получишь свою долю, пообещал Архон.

— Когда придёт время.

Пятый не произнёс ни единого слова. Нулл, Безмолвный Странник, стоял неподвижно, и даже воздух вокруг него, казалось, замер. Он был ниже остальных, тоньше, его чёрный балахон скрывал всё не было видно ни лица, ни рук, ни ног. Только пустота. Пустота, принявшая форму человека. Нулл не говорил вообще никогда. Его мысли не читались. Его присутствие ощущалось только по холоду, который расползался от него во все стороны, и по тишине, которая становилась ещё тише там, где он стоял. Он был слугой Н'гарока, Шепчущего в Пустоте, и его задачей было стирать. Не убивать, убийство оставляет тело, память, след. Стирать. Так, чтобы от жертвы не осталось ничего ни плоти, ни души, ни воспоминания.