— Я не... я не хотел...

— Заткнись падаль.

Рагнар заткнулся как велели. Его зубы стучали, как в лихорадке.

Шило сделал ещё шаг. Теперь он стоял вплотную к предателю, его глаза — холодные, как лёд, — смотрели прямо в душу. Рагнар чувствовал его дыхание, чувствовал запах стали и пота, и этот запах был для него пострашнее любых угроз.

— Ты предал не того человека, — сказал Шило. — И сейчас ты сам в этом убедишься.

Удар был молниеносным. Кулак Шило врезался в челюсть Рагнара с такой силой, что тот отлетел к стене, ударился головой о камень и сполз на пол, потеряв сознание. Кровь потекла из разбитой губы, смешиваясь с грязью на полу.

Шило посмотрел на него, потом наклонился, подобрал с пола один из кристаллов, повертел в пальцах. Кристалл был чистым, истинным не с полей, а еще крупным, размером с грецкий орех — такой стоил не три серебряных, а все три золотых, если не больше.

— Это, — сказал он, обращаясь к бесчувственному телу, — покроет твой долг. Три серебряных. С процентами.

Он взвалил Рагнара на плечо — тот был еще тяжелее, чем выглядел, — пошёл обратно, насвистывая старую сталкерскую мелодию.

Утро встретило Механос тишиной.

Не той тишиной, что назревает перед бурей, и не той, что наступает после резни. Это была тишина ожидания. Площадь перед Гильдией была заполнена людьми — сталкерами, ремесленниками, бедняками из Нижнего города, торговцами из Верхнего. Все они пришли, потому что слышали: сегодня будет суд.

Лекс стоял на возвышении, где обычно зачитывали указы Гильдии. Рядом с ним — Клык и Шило, Грук с перевязанным плечом, Зиг с неизменной хитрой ухмылкой. И Мать Иллария, которую Лекс лично вывел из долговой ямы всего час назад.

Когда он спустился в яму, его встретила тьма. Не та тьма, что бывает в туннелях — к ней он уже привык. Это была тьма отчаяния, тьма безнадёжности, тьма, которая душила даже сильнее, чем отсутствие света. В этой тьме сидели люди — десятки людей, брошенных сюда за то, что они посмели поддерживать Лекса. Худые, грязные, измученные. Некоторые не могли стоять. Некоторые уже не дышали.

Илларию он нашёл в дальнем углу. Она сидела, прислонившись к стене, и её губы шептали молитву — ту самую, которую она читала каждое утро в своей часовне. Даже здесь, в грязи и темноте, она не перестала верить.

Когда Лекс протянул ей руку, она подняла на него глаза. Её лицо было осунувшимся, под глазами залегли тени, но в этих глазах горел тот же огонь, что и всегда.

— Ты пришёл, — прошептала она, в её голосе было столько облегчения, что у Лекса сжалось сердце.

— Я не бросаю своих, — ответил он.

— Я знаю. — Она улыбнулась, эта улыбка была прекраснее любого рассвета. — Я знала, что ты придёшь.

Он помог ей подняться. Она была слаба — слишком слаба, чтобы идти самой, — он почти нёс её на руках, поднимаясь по лестнице, ведущей из ямы наверх, к свету. Когда они вышли на поверхность, толпа ахнула. Многие здесь знали её — женщину, которая лечила их детей, которая молилась за их души, которая никогда не отказывала в помощи. И то, что Рагнар сделал с ней, вызывало не просто гнев — вызывало ярость.

Теперь она сидела рядом с Лексом на возвышении, и толпа смотрела на неё с обожанием, смешанным со стыдом. Стыдом за то, что они позволили всему этому случиться.

Рагнара вывели вперёд. Его руки были связаны за спиной, на лице красовался огромный синяк, а некогда роскошная одежда превратилась в рваньё. Он выглядел жалко. Именно так, как должен выглядеть предатель перед лицом тех, кого он предал.

Толпа загудела. Кто-то крикнул: «Смерть ему!» Кто-то бросил в Рагнара гнилым яблоком — оно попало ему в плечо и разлетелось ошмётками. Кто-то плюнул в его сторону. Торговец, стоявший в первых рядах, — тот самый старик, которого Клык встретил ночью, — молча смотрел на Рагнара, в его глазах не было ненависти, а чистое презрение. Он больше не боялся. Он видел, что Рагнар — всего лишь обычный человек. Слабый, жалкий, трусливый человек.

— Рагнар, — начал Лекс, его голос разнёсся над площадью, отражаясь от каменных стен, — тебя обвиняют в предательстве. Ты закрыл ворота города перед теми, кто защищал его. Ты арестовал невинных. Ты продался эльфам. Что ты можешь сказать в своё оправдание?

Рагнар поднял голову. В его глазах горел страх — животный, липкий, — но он всё ещё пытался сохранить остатки своего достоинства. Он обвёл взглядом толпу, словно искал хоть одно сочувствующее лицо. Не нашёл.

— Я спасал город! — выкрикнул он, и его голос сорвался на фальцет. — Азур собирает армию! Если бы я не закрыл ворота, он раздавил бы нас всех! Я думал только о людях! Я думал о вас!

— Ты думал о себе и своей шкуре, — перебил его Лекс. Голос его был спокоен, но в нём звенела сталь. — Ты думал о своём золоте. О своих кристаллах. О своей власти. Ты предал их. — Он указал на толпу. — Ты предал её, ту кого уважал и любил весь город. — Он указал на Мать Илларию, и его рука на мгновение задержалась в воздухе. — Ты предал всех, кто тебе доверял.

Он сделал паузу. Тишина стала такой плотной, что было слышно, как бьётся сердце Рагнара — быстро, неровно, испуганно.

— В прошлый раз ты просто сбежал, — продолжил Лекс. — Закрыл ворота и надеялся, что мы не вернёмся. Но мы вернулись. И теперь ты ответишь за всё.

Он кивнул Клыку. Тот шагнул вперёд, выхватил тесак — свой любимый, с узким лезвием и костяной рукоятью, — и одним точным движением перерезал верёвки на запястьях Рагнара.

Тот непонимающе уставился на свои руки. Толпа замерла.

— Ты умрёшь быстро, — сказал Лекс. — Не потому, что ты этого заслуживаешь. А потому, что мы всё же не звери.

Клык развернул Рагнара лицом к толпе. Тот стоял, ничего не понимая, трясясь от страха. Его губы шевелились, но не издавали ни звука.

— На колени, — приказал Клык.

Рагнар не двинулся. Тогда Грук, стоявший рядом, одним движением своей огромной лапы толкнул его в спину, предатель рухнул на колени, ударившись о камни так, что хрустнули коленные чашечки. Он вскрикнул от боли.

Лекс подошёл к нему, встал рядом. Толпа затаила дыхание.

— Смотри на них, — сказал Лекс, указывая на людей. — Смотри на тех, кого ты предал. Запомни их лица. Потому что это — последнее, что ты увидишь.

Рагнар всхлипнул. Он хотел что-то сказать — может быть, попросить прощения, может быть, проклясть, — но из горла вырвался только сдавленный хрип. Его глаза бегали по толпе, ища хоть каплю сочувствия. Но находили только ненависть. И презрение. А также облегчение — облегчение от того, что всё наконец то закончилось.

Клык занёс тесак. Лезвие сверкнуло в утреннем свете, поймав луч восходящего солнца.

— Нет! — закричал Рагнар. — Помилуйте! Я...

Нож опустился. Крик оборвался на полу слове. Хоть это было ой как не просто ножом хоть и таким большим отрубить голову, но ему удалось.

Голова Рагнара упала на камни, покатилась, оставляя за собой кровавый след. Тело рухнуло следом, дёрнулось раз, другой — и совсем затихло.

Над площадью повисла тишина. Толпа молчала, переваривая произошедшее. А потом всё же кто-то — кажется, старый сталкер с седой бородой и шрамами на лице — поднял кулак, прокричал:

— Свобода!

И вот тогда толпа уже взорвалась. Крики, слёзы, смех — всё смешалось в единый гул, который разнёсся над городом, над горами, над миром. Люди обнимались, плакали, кричали. Свобода. Это слово, которое они шептали в подвалах и на шахтах, теперь звучало в полный голос.

Но не все кричали и радовались.

В задних рядах, у стены, стояла группа горожан — ремесленники, лавочники, несколько женщин с детьми. Они молча смотрели на казнь, и в их глазах был только страх.

— Это не свобода, — прошептала одна из женщин, прижимая к себе ребёнка. — Это новая война. Он убил его. Просто взял и убил.

— Тише, — оборвал её муж. — Они победили. Теперь они — власть. Не привлекай внимания.

Женщина замолчала, но её глаза всё так же продолжали смотреть на Лекса с немым укором. Она не видела героя. Она видела человека, который только что убил другого человека. Она боялась. Боялась за своих детей. Боялась за своё будущее.