— Молчун, Игнис — прикрываете отход с телом, остальные — со мной!

Он рванул наружу, выставив факел перед собой как копьё. Игнис с Молчуном, который тащил два тела, — за ним, пыхтя и матерясь на чём свет стоит.

Снаружи было темно, хоть глаз выколи. Лун нет, звёзд нет. Только слабое фиолетовое зарево на горизонте. Клык и сталкер, что пошёл с ним, подняли факелы выше, свет заметался по равнине.

— Все за мной! Молчун, ничего не знаю, несёшь два тела через не хочу, мы тебя прикрываем светом и огнём факелов.

Тишина. А вот направление было выбрать почти нереально — в глухой ночи, в которой не было никакого света, кроме факелов.

— Туда! — Клык почему-то выбрал именно этот путь.

Они бежали по мёртвой траве, которая рассыпалась под ногами в пепел. Бежали, размахивая факелами, чтобы тени не смели приблизиться. Молчун начал отставать из-за тяжести двух тел — его лёгкие были не те, что в молодости.

Клык с остатками отряда добрался до края какой-то расщелины — широкой трещины в земле, куда не проникал свет его факела, в ней как будто роились эти тени. Они явно шли не в ту сторону.

— Командир, я не выдержу нести так долго двоих, у нас кончатся факелы, и нас задавят всех. Нужно кого-то оставить, взяв что-нибудь для доказательства.

Клык, недолго думая, приказал положить охотника на землю, наклонился, сдёрнул с него плащ. Края были разорваны — словно он с кем-то дрался. Или что-то тащило его за этот плащ.

— Эх, Ян! Кто бы знал, что так будет.

Он посветил факелом в расщелину. Огонь осветил каменные стены, уходящие вниз, в непроглядную черноту. Там, на глубине, мелькали тени. Или показалось.

— Командир, всё, его нет. Мы ничего не сделаем, тем более в таком месте и темноте. Надо возвращаться.

— Я знаю, — Клык сжал плащ в кулаке. — Знаю. Из-за того, что мы шли не туда, у нас мало факелов, их не хватит. В пещере — запас дров и факелов.

Они вернулись в пещеру. Ветер и Молчун вытащили тело Лиса наружу, завернув в плащ Яна. Факелы продолжали гореть, отгоняя тени, которые снова сползлись к пещере, как змеи к теплу.

— Сразу на рассвете уходим. Сейчас сидим здесь, разжигаем быстро огонь, светим во все стороны, никому даже не думать спать. Ждём утра.

Четыре часа. Целых четыре часа они сидели в пещере, окружённые тенями, которые не решались приблизиться к огню, но и не собирались уходить. Клык подкладывал сухие ветки и ручки факелов, что заканчивали гореть, в костёр, следом зажигая свежие факелы, предусмотрительно взятые с собой. Один из оставшихся держал свой, хотя рука уже дрожала от усталости. Второй, держа факел, читал молитву — старую ингрийскую, какую не вспоминал лет двадцать. Ещё один сжимал винтовку вместе с факелом, смотрел в одну точку.

Тени ждали. Они знали, что огонь не может гореть вечно.

Но к счастью и большому облегчению для всех в отряде, рассвет наступил раньше, чем догорели факелы.

Первые утренние лучи осеннего солнца — негреющие, слабые, пробивающиеся сквозь низкие облака — упали на перевал. Тени исчезли. Не отступили — а именно исчезли, как будто их никогда и не было в этой серой округе.

Клык осторожно вышел из пещеры, щурясь на свет. Вокруг — всё та же мёртвая земля, серая трава, чёрные деревья. Ни следов теней, ни признаков вчерашней — то ли схватки, то ли попытки бегства. Только тело одного из них, завёрнутое в плащ молодого охотника, лежало у входа.

— Все встали, — сказал он хрипло. — Уходим как можно скорее из этого проклятого места. Оно явно опаснее, чем может показаться изначально.

Они спускались с перевала молча. Не говорили о том, что видели. Не обсуждали потери. Каждый нёс своё: один — что не спас товарища и друга, другой — молитву, сорванную на полуслове, третий — злую, глухую ярость.

Клык же нёс тело Лиса на плечах. Это была тяжесть не столько физическая, сколько моральная. Лис был молод. У него осталась девушка в Механосе — Молчун как-то видел, как они целовались у ворот кузницы. А теперь Клык принесёт ей свёрток с телом и скажет: «Прости, он погиб героем».

Героем. Какое глупое слово для того, кто просто стоял на часах и не успел даже выстрелить.

К полудню они добрались до места, где оставили на страже молодого и лошадей. Лошади так и стояли стреноженные; поначалу никто даже не задумался, почему тени не тронули лошадей. Но очень скоро чуть в отдалении заметили ещё заводную лошадь. Неудивительно, что её никто не заметил: она лежала сморщенная, серая и сухая, как будто с неё отжали всю влагу. Очень странное поведение. Попросту никто из ранее известных врагов никогда просто так не убивал лошадей. Так и здесь: все лошади оставались целыми, кроме одной — заводной, что везла их припасы.

Никто не стал долго задумываться над этим. Всем хотелось побыстрее покинуть это место.

Они привязали тело к свободной лошади, остальные сели в свои седла. Молчун взял в повод свободную. Клык сел на своего жеребца, оглянулся на перевал.

— Уходим. Полным ходом. Нам необходимо быть в базе через день.

Они двигались всю ночь, освещая дорогу факелами. Клык гнал лошадей без жалости, но всё же иногда приходилось останавливаться и давать им хоть немного времени на отдых — на привалах по полчаса. Кроме этих остановок — больше никуда, только вперёд. Только домой.

На рассвете второго дня они увидели Красные горы — родные, привычные, живые. Здесь не было мёртвой земли. Здесь ещё пели птицы. Здесь был воздух, который можно было вдыхать без страха, что он высушит лёгкие.

Клык въехал в ворота базы, когда солнце только поднялось над стенами. Его ждали. Лекс сам вышел навстречу — без свиты, без охраны, в простой рубахе и штанах, с закатанными рукавами. Айрин стояла чуть позади, положив руку на цепочку фамильного медальона.

Клык спрыгнул с коня. Земля качнулась под ногами — он не спал почти двое суток. Но не подал виду.

— Докладывай, — сказал Лекс тихо. — Но не здесь, я вижу у тебя потери. Пойдём.

Они прошли в командный центр. Клык приказал одному из сталкеров принести свёрток туда же и помалкивать пока.

— Я потерял двоих, — голос Клыка был сухим, ровным, почти без эмоций. — Один — на часах, мгновенно. Касание тени. И тот парень… охотник, доброволец. Пришёл в панике ночью, говорил, что напуган, что ему холодно. Я только чутьём понял, что это уже не он, только выстрел в голову его остановил. Попытались выйти ночью, но не смогли сориентироваться в такой серости и тьме. Пришлось бросить одного, иначе бы не вышли. Это нас и спасло. И ещё странность: лошадей не тронули, кроме заводной.

Он снял с тела на полу обёрнутый вокруг него свёрнутый плащ, положил на каменный стол.

— Вот. Его плащ. Забрали хоть что-то.

Лекс взял плащ, осмотрел. Потом перевёл взгляд на тело, которое сталкеры сняли с лошади. Лицо Лиса было серым — неестественно, не как у мёртвого, а как у того, из кого вынули саму суть жизни.

— Что же это было? — спросила Айрин, подходя ближе.

— Тени, — ответил Клык. — Двумерные силуэты. Не боятся оружия — пули проходят сквозь них. Им страшен свет. И только свет. Ну, по крайней мере, мы только о таком способе знаем. Факелы отогнали, но не убили. Мы даже не видели врага по-настоящему. Только какие-то тени на стенах.

Он помолчал, глядя на плащ Яна.

— Он был молодым. Хотел доказать, что может быть полезным.

Тишина повисла над двором. Сталкеры молчали, опустив головы. Лекс сжал плащ в кулаке, потом аккуратно сложил и отдал стоявшему рядом Эрвину. На какое-то время крепко задумался, смотря на тело сталкера.

— Слушай меня внимательно, друг, необходимо немедленно сжечь и коней, и тело. Но по отдельности, нужно кое-что проверить. Видно, было, что решение принимается не просто. Если ничего не произойдёт — то слава богу. А вот если — тогда у нас будут ценные сведения.

— После этого похороните с почестями, — сказал он тихо. — Обоих. Мальчишка вызвался добровольцем. Это стоит уважения.

Он положил руку на плечо Клыка. — Я понимаю, что ты устал, но сталкера мы должны сжечь сами, чтобы не пошли слухи. Коней жалко: если не транспорт, то хоть еда. Но не будем о печальном. Лошадей сожгут орки, я попрошу.