— Горн погас, — сказал он. — Вот так взял просто и погас, посреди работы. Молотом мне по печени, чтоб мне век пива не пить. Я более ста лет кую в кузне, парень. Горны не гаснут просто так. С ними что-то должно случиться. За углем н досмотрели и он кончился, или тяга упала, или ещё что. А я не первый раз молотом стучу по наковальне, не мог я так ошибиться и не досмотреть. А тут вон как — просто взял и погас. Я такого не видел никогда.

— Знаю, — ответил Лекс. — Я видел кое-что похуже.

— Ты знаешь больше, чем мне сейчас говоришь. — И это был не вопрос.

— Да, ты прав.

Кор-Дум прошёл к бойнице, встал рядом, глядя в ту же сторону куда смотрел Лекс. Некоторое время они оба молчали. Задумавшись каждый о своем.

— У меня была бабка, — заговорил дворф. — Бригитта её звали. Из клана Глубинных Странников. Те, которые глубже всех в Бездну лазают, туда, куда даже мы, Стальной Молот, не суёмся. У них там свои легенды, свои сказки. И вот она рассказывала мне одну. Про глубинное зло. Будто глубоко-глубоко, ниже всех шахт, ниже всех нор, ниже всего, что мы знаем, сидит в темноте такое... нечто. Не зверь, не дух, не бог — что-то другое. И ждёт. И когда мир становится слишком шумным, слишком живым, оно просыпается и приходит за тишиной. Не за смертью — за тишиной.

Он замолчал. Лекс ждал.

— Я, дурак, смеялся. Говорил: «Ба, ну какой такой бабайка может там сидеть? Это ж сказка, чтобы дети в глубокие шахты не лазили и не терялись». А она смотрела на меня и молчала. Вот как ты сейчас. И я только теперь понял, что это был за взгляд. Она не сердилась. Она сильно боялась.

Кор-Дум повернулся к Лексу.

— В твоих глазах сейчас точно такой же страх как у неё. Ты так сильно чего-то боишься.

— Да.

Дворф выдохнул — не испуганно, а как-то обречённо. Словно он давно ждал этого ответа и очень надеялся, что ошибётся. Их лидер не побоялся выступить против самих богов, а тут чего-то испугался.

— Я надеялся, что ошибся.

— Я бы тоже хотел, чтобы я ошибался, но нет. Я в этом уверен.

Совет собрали довольно-таки быстро. Лекс не любил долгих приготовлений — если беда пришла, надо встречать её лицом к лицу, а не рассаживаться поудобнее. Кроме того, каждая потерянная минута работала на врага. Трещина расширялась. Он не видел её сейчас, не активировал эфирное зрение, но чувствовал всем естеством — где-то там на севере, в темноте, что-то росло и ширилось с каждым часом, каждой минутой.

Они собрались в командном центре — небольшой комнате, примыкавшей к главному залу. Стены здесь были, как и положено увешаны картами, исписанными пометками и стрелками. На столе, грубо сколоченном из досок, лежали кристаллы-связки, пара рабочих чертежей и один из первых прототипов глушителя — Лекс так и не убрал его после вчерашних испытаний. Здесь пахло металлом, оружейным маслом и чем-то ещё — тем самым запахом, который появляется в помещениях, где люди проводят слишком много времени, готовясь к войне.

Первым пришёл Кор-дум, так как шел почти сразу за Лексом. Вторым был Грым, молодой дворф бывший ученик, а теперь помощник Лекса. На плече у Грыма сидел Писк, дроид-разведчик, похожий на металлического жука с выпуклой линзой вместо глаза. Писк жужжал тихо, его линза постоянно вращалась, сканируя пространство — он явно нервничал.

— Пап, — кивнул Грым, усаживаясь рядом с Кор-Думом. — Я проверил силовые кабели. Эфирный фон в норме, накопители заряжены. Но Писк... — он покосился на дроида, — Писк сам не свой. С утра сканирует всё подряд, как будто ждёт нападения.

— Писк — умная железка, — проворчал Кор-Дум. — Если он нервничает, значит, есть причина. Железо не обманешь.

Следом явился Клык. Глава сталкеров был одет в свою бессменную потёртую куртку с множеством карманов, которую он не за что не желал менять. В каждом из которых лежало что-то полезное — от запасных кристаллов до метательных ножей. Он двигался бесшумно, по привычке проверяя помещение взглядом — профессиональная паранойя, выработанная годами ходок в руины. За ним, чуть прихрамывая, шёл Шило — его правая рука, шутник и балагур, который сегодня не проронил ни одной шутки. Это было заметно сразу, и это беспокоило больше, чем всё остальное.

Серафима вошла в своём обычном одеянии — простом сером платье, подпоясанном верёвкой. На груди мерцал амулет Бога-Механизма — золотая шестерёнка, внутри которой пульсировал мягкий свет. Сегодня этот свет был ярче обычного, даже сама Серафима выглядела так, словно не спала всю ночь. Она молча заняла своё место за столом, сложила руки на коленях, но пальцы её то и дело сжимались в кулаки, выдавая напряжение.

Грук, вождь орков, явился одним из последних. Он пригнулся, проходя в дверь — рама была слишком низка для его роста, — и занял место в углу, сложив руки на груди. От него пахло степью, сухой травой и потом. Его воины остались в главном зале — ждать. Он не стал садиться за стол, предпочитая стоять. Да и если бы он и сел, то занял бы очень много места. Лекс уже привык к этой его особенности — орки вообще не любили сидеть в замкнутых помещениях.

Эрвин, старый ингриец, пришёл, опираясь на посох. Его лицо, иссечённое морщинами, было спокойным, но глаза — светлые, выцветшие от возраста — смотрели всё еще остро и цепко. Он сел рядом с Серафимой и приставил посох к столу. Лаэрон, эльфийский союзник из дома Силь'Верен, встал у двери — молчаливый, собранный, как и всегда. На него была возложена большая ответственность по связям с людьми. Так же на совет пришла еще одна недавняя союзница из Механоса приведшая много так необходимых им людей. Верховная жрица богини Лирны, мать Иллария.

И, наконец зашла Айрин.

Она вошла последней. Простое платье, поверх него — лёгкий доспех, не столько для своей защиты, сколько для того, чтобы защитить того, кто рос под её сердцем. Живот под платьем уже округлился — как минимум пятый месяц, Агафья и Серафима сказали, что будет мальчик, — но не смотря на всё она держалась прямо, как и подобает королеве.

Она встала рядом с Лексом и положила руку ему на плечо. Жест был простым, почти незаметным, но он говорил больше любых слов. Я здесь. Мы вместе.

Лекс обвёл взглядом собравшихся. Его команда. Его семья. Те, с кем он делил хлеб и кровь, победы и поражения, страх и надежду. Кор-Дум — старый ворчун с золотыми руками. Грым — мальчишка, ставший мужчиной раньше срока. Клык — человек, который видел слишком много смертей, но не разучился верить. Шило — шутник, чьи шутки были бронёй от боли. Серафима — женщина, чья вера прошла через такие испытания, что давно перестала быть просто верой. Мать Илария — сделавший свой окончательны выбор. Грук — приведший своих могучих воинов, и не раз ходивший с ним в смертельные походы, ставший другом. Эрвин — хранитель памяти народа, у которого отняли всё, кроме этой памяти. Лаэрон — эльф, выбравший сторону людей и склонивший к этому свой род. И его Айрин. Всегда Айрин.

— Я собрал вас всех, — начал он, голос его прозвучал глухо, как камень, брошенный в колодец, — потому что этой ночью я видел то, чего не видел никто из живущих. То, что, как я надеялся, навсегда останется в сказках и легендах.

Он начал рассказывать. Не торопясь, но и не растягивая. О своём пробуждении от холода. О цепочке, которая обожгла кожу. О том, что он увидел, активировав эфирное зрение: лей-линии, дрожащие, как струны, дыру в реальности на севере. О Кователе, которого он увидел на мгновение — бог стоял на коленях в своей небесной кузнице, и его лицо было искажено болью. О словах, которые Лекс услышал.

— На севере, в Запретных землях, в глубине, о которой мы ничего не знаем, есть обелиск, — сказал он. — Древние называли его Выключателем. Они создали его пятнадцать тысяч лет назад, чтобы запечатать Пустоту — то, что едва не уничтожило этот мир. А следом из-за сдвига, появилась эфирная чума и Древние кто погиб, а кто-то бесповоротно изменился. Сегодня ночью по обелиску пробежала трещина. И то, что было запечатано веками, пробудилось.