Магическое копьё ударило его в живот. Он закричал — не от боли, от ярости, — и только тогда он начал падать на колени. Вспышка эфирной энергии осветила всё вокруг, на мгновение стало видно каждую морщинку на его лице, каждую каплю крови, каждую слезу. Копьё прожгло доспех, плоть, внутренности — и вышло из спины, ударив в снег позади него. Кровь хлынула из раны, заливая снег. Запахло горелой плотью.

— Зураб! — Айрин бросилась к нему, но было поздно.

Он уже падал. Его руки, всю жизнь державшие молот и топор, бессильно опустились. Колени подогнулись, и он рухнул лицом в снег. Из раны в животе всё ещё шёл дым — эфирная энергия продолжала тлеть. Он попытался что-то сказать, но изо рта вырвался только кровавый пузырь, который лопнул с тихим хлопком.

Третьего кто-то подхватил и потащил за стены.

Внутренний двор базы был заполнен ранеными. Здесь, укрытые от стрел и магии, лежали те, кто уже не мог сражаться. Агафья и её помощницы сбились с ног, метаясь между ними, перевязывая раны, вливая в глотки травяные отвары, шепча молитвы. Их руки были по локоть в крови, лица — серыми от усталости, но они продолжали работать.

Зураба положили на свободный плащ у стены. Он был ещё жив, благодаря тому что копьё прижгло края раны, не давая быстро вытечь всей крови. Но дыхание его было хриплым, прерывистым. Из раны в животе текла кровь, которую никто не мог остановить — слишком глубоко, слишком сильно. Агафья, увидев его, только покачала головой и отошла. Она знала, что такие ранения не лечат. Знала, что ему осталось несколько минут, может быть, меньше.

Мимо пробегала Лада.

Агафья пыталась постоянно увести её в нижние тоннели ещё час назад. Но девочка вырывалась, плакала, кричала, что хочет помогать. Она не хотела прятаться. Она хотела носить бинты, воду, держать раненых за руки. И сейчас, пробегая через двор с охапкой окровавленных тряпок, она увидела Зураба.

— Дядя Зураб! — крикнула она, бросаясь к нему. Тряпки выпали из её рук, рассыпались по снегу. Она упала на колени рядом с ним, не чувствуя ни холода, ни боли.

В руках у неё была кукла. Та самая, обгоревшая по краям, с нарисованными углём глазами и нитяными волосами. Которую Зураб когда-то вырезал для своей погибшей дочери Любавы. Которую он после долгих месяцев молчания отдал Ладе — как символ того, что даже после самой страшной потери можно снова научиться любить.

Девочка протянула её Зурабу.

— Дядя Зураб, — прошептала она, её голос дрожал. — Ты... ты поправишься. Агафья тебя вылечит. Она всех лечит. Пожалуйста...

Он с трудом повернул голову. Его глаза, залитые кровью, нашли Ладу. Потом — куклу. И по его лицу пробежала тень узнавания. Он узнал этот обгоревший край, эти нарисованные углём глаза. Узнал свою работу, свою память, свою любовь.

Он взял куклу. Нежно, как когда-то брал на руки свою дочь. Его пальцы, грубые и мозолистые, привыкшие держать молот и топор, сейчас двигались с удивительной осторожностью. Он погладил её обгоревшие волосы, провёл пальцем по нарисованным глазам. И что-то прошептал — так тихо, что никто не услышал. Может быть, имя. Может быть, молитву. А может быть, и прощание.

— Я иду к ним, девочка, — сказал он, его голос был слабым, но в нём ещё теплилась жизнь. Каждое слово давалось ему с огромным трудом. — К Дарине... к Любаве... к моим родителям... Я иду к ним. Скажи... Лексу... спасибо... за всё... за второй шанс обрести друзей... и семью... Ты... ты была мне... как дочь...

Он протянул куклу обратно Ладе. Девочка взяла её, прижала к груди так сильно, что костяшки пальцев побелели. По её щекам текли слёзы — крупные, горячие, — но она не плакала в голос. Не так, как плачут дети. Она просто смотрела на Зураба, в её глазах была такая боль, что даже Агафья, стоявшая рядом, отвернулась, утёрла глаза фартуком.

И тогда Зураб, собрав последние остатки своих сил, поднялся.

Он встал — шатаясь, хватаясь за стену, оставляя на камнях кровавые следы. Его тело отказывалось слушаться, но его дух был сильнее погибающей плоти. Поднял свой топор, который кто-то — может быть, Грым, может быть, один из сталкеров — бросил рядом. Сжал его обеими руками. Топор весил как гора, но он поднял его. Поднял, потому что не мог умереть лёжа.

— Я... воин... Ингрии... — прохрипел он. Его голос был едва слышен, но в нём звенела сталь. — Я... кузнец... своего счастья... Я не умру... лёжа...

Он сделал шаг вперёд. Ещё один. И ещё. Он шёл обратно к пролому, откуда доносились звуки битвы. Он хотел умереть в бою. Хотел умереть так, как умирали его предки — с оружием в руках, лицом к врагу.

Но всё же силы оставили его. Он и так сделал невозможное.

Зураб рухнул. Его топор выпал из его рук и зазвенел о камень, уже окончательно, уже навсегда — долгий, прощальный звон, он тоже прощался со своим хозяином и другом. Он упал лицом вперёд — так, как падают воины. На поле боя. В последний раз вздохнул, выдохнув облачко пара, и затих навсегда.

Лада стояла над ним, прижимая куклу к груди. Её плечи вздрагивали, но она так и не издала ни звука. Барс, огромный лохматый пёс, подошёл, лёг рядом с телом Зураба, положив голову на лапы. Он не скулил, не выл — просто лежал, глядя на мёртвого друга жёлтыми немигающими глазами. Агафья перекрестилась, прошептала молитву Кователю. Шило, приковылявший во двор, снял шапку и опустил голову, отдавая дань уважения храброму воину и, главное, хорошему другу.

А в небе над горами гремели взрывы, и сотни людей, эльфов и не только, продолжали убивать друг друга, не зная, что только что ушёл один из лучших.

В это время где-то там далеко, в Пылающих степях, в лагере Прайда Ледяного Пламени, Крэш сидел у костра и внимательно смотрел на запад.

Небо за горами озаряли багровые сполохи. Не закат — эхо битвы. Взрывы, магические разряды, горящие укрепления — всё это отражалось в облаках, создавая жуткую, но завораживающую картину. В воздухе пахло гарью, хотя до поля боя было очень много много лиг.

Рядом с вождём сидел молодой драконид, едва достигший боевого возраста. Его чешуя ещё не огрубела, а на поясе висел первый трофейный коготь — он убил своего первого врага всего месяц назад. Он смотрел на запад с тревогой и любопытством.

— Вождь, — сказал он, не отрывая взгляда от багровых сполохов. — Эльфы просят подмоги. Гонцы от Кровавого Когтя прискакали. Говорят, человек ломает их магию. Их глушители работают направленно, бьют точно по магам. Если мы не поможем...

— Если мы не поможем, — перебил Крэш, — эльфы проиграют. — Он усмехнулся, обнажая клыки. — Я всегда говорил, что их магия — как костёр: пока дрова есть — горит. А дрова кончились.

— Но, вождь... они же наши союзники. Мы связаны договором...

— Договором? — Крэш рассмеялся низким, гортанным смехом. — Договор, который они навязали нам силой, — это не договор. Это рабство. Мы не рабы. Мы — свободные охотники. И мы не пойдём умирать за тех, кто презирает нас.

Молодой драконид замолчал, в его глазах читалось сомнение.

— Мы сидим и ждём, — продолжил Крэш, глядя на запад. — Кто победит — к тому и присоединимся. Это закон степи. Сильный выживает, слабый умирает. Если Лекс победит — мы заключим с ним союз. На равных. Если проиграет... что ж, значит, он не был достаточно силён.

— А если эльфы победят? — тихо спросил молодой драконид. — Что мы им скажем?

Крэш посмотрел на него. Его единственный глаз сверкнул.

— Тогда мы скажем, что просто не успели. Степь большая, идти долго. Они поверят. Или сделают вид, что поверили. Им будет не до нас — слишком много потерь.

Он взял с земли кувшин с кислым вином, смешанным с кровью, поднял его.

— А пока... налей мне крови, мальчик. И пусть воины поют. Сегодня мы празднуем. Завтра — посмотрим.

Молодой драконид кивнул, поднялся и пошёл к шатрам. А Крэш остался сидеть у костра, глядя на багровые сполохи в небе. И никто не знал, о чём он в данный момент думает. Может быть, о том, что когда-то давно, в Мёртвом ущелье, человек по имени Клык спас ему жизнь. Может быть, о том, что долги всё же нужно платить. А может быть — просто о том, что завтра будет новый день, и нужно быть готовым ко всему.