— Архитектор, координаты! — выдохнул Лекс.

«Левая сторона грудной пластины, под сочленением. Цельтесь в трещину кристаллической решётки».

Лекс прицелился, но голем уже открыл огонь. Плазменный луч ударил в стену в полуметре от Грыма, расплавив металл. Второй луч прошил бы Серафиму, если бы она не стояла за спиной Грука. Орк принял удар на топор, лезвие, закалённое в драконьем пламени, раскалилось докрасна, но всё же выдержало. Магия против технологий.

— Бей! — рявкнул Грук, и его голос эхом разнёсся по коридору.

Лекс выстрелил.

Пуля из звёздного железа, последняя в магазине, вошла точно в трещину. Кристалл полыхнул багровым, потом белым. Голем замер. Его пушки опустились. И в следующий миг «Цербер» рухнул — тяжело, глухо, как подкошенный великан. Его корпус раскололся надвое, из трещин хлынул дым, багровый свет в глазах погас уже навсегда.

Лекса шатнуло. Эфирное зрение погасло, оставив после себя лишь звон в ушах и горячую влагу, побежавшую из носа. Он вытер кровь рукавом, чувствуя, как кружится голова, но устоял на ногах. «Сколько ещё раз я смогу так выкладываться?» — мелькнула мысль, но он отогнал её. Не сейчас.

В тот же миг Рагни закричал.

Он стоял, привалившись спиной к стене, и из его груди торчал обломок — осколок голема, отлетевший при взрыве. Острый, как кинжал, он пробил кожаный доспех и вошёл глубоко в тело. Кровь текла по его куртке, капала на пол.

— Рагни! — Грым бросился к нему.

— Поздно, — прохрипел здоровяк. Его лицо, ещё минуту назад красное от напряжения, становилось белым, как мел. — Уходите. Я... я всё равно бы не дошёл.

— Мы не бросим тебя!

— Бросите. Так надо. — Рагни схватил Грыма за руку, и его пальцы, грубые и мозолистые, сжались с неожиданной силой. — Тихо прошептал. Когда всё.. закончится. Пп..ередай Лексу... спасибо. За всё. За свободу. За... за то, что я умер человеком, не рабом.

Он закрыл глаза и затих.

— Рагни? Рагни! — Грым потряс его за плечо, ответа не было.

Лекс подошёл и опустился на колено рядом с телом. Положил руку на плечо Грыма.

— Он сам выбрал свой путь, — тихо сказал он. — Он пошёл с нами, зная, что может не вернуться. Как и все мы.

— Я знаю, — ответил Грым, его голос дрогнул. — Но от этого не легче.

Они не могли их похоронить здесь, просто не где, положили аккуратно в нише у стены. Сложили тела, прикрыли какими-то обломками — другого материала просто не было. Серафима прочитала короткую походную молитву, её голос, тихий и ровный, прозвучал в тишине станции, как обещание. Грук и его орки стояли молча, опустив головы. Писк тихо жужжал, в его единственном глазу отражался свет кристаллов.

Лекс тем временем проверил оружие. Два магазина к пистолету — один почти пуст, во втором три патрона из звёздного железа. Грым пересчитал оставшиеся слитки — два. «Копьё Порядка» всё ещё держало заряд на один выстрел. Грук молча сжал топор, проверяя лезвие пальцем. Больше у них почти ничего не было.

— Дальше, — сказал Лекс, поднимаясь. — У нас нет времени на долгое прощание. Почтим их память делом.

Они двинулись дальше.

Коридор расширился, отряд вышел в новый зал — огромный, куполообразный, с высокими сводами, которые терялись в темноте. В центре, на постаменте из чёрного обсидиана, пульсировало сердце — огромный кристалл, опутанный багровыми венами. От него во все стороны расходились эфирные потоки, питая станцию и — где-то там, в их доменах, — самих богов.

Серафима замерла.

Она смотрела на кристалл, и её лицо, обычно спокойное, сейчас исказилось от внутренней боли. Вокруг неё сгущался золотой свет, но он мерцал неровно, с перебоями, словно готов был погаснуть в любой момент.

— Серафима? — Лекс подошёл к ней. — Что с тобой?

Она не ответила. Даже если бы и захотела, то не смогла. Её глаза были закрыты, губы шевелились. Она медленно опустилась на колени, прямо на холодный грязный металлический пол, сжала свой амулет обеими руками.

Внутри неё происходило нечто, чего она никак не могла объяснить. Не кризис веры — она прошла через него давно, когда впервые увидела, на что способны механизмы Древних. Нет, что-то другое. Что-то намного большее.

Голос.

Не внешний — внутренний. Не чужой — её собственный. Как будто она говорила сама себе. Но всё же он звучал так, будто говорил кто-то другой. Древний. Мудрый. Тот, кто был здесь задолго до неё.

— Я — это вера, — прошептала она, и слова срывались с губ сами собой. — Я — это надежда. Я — это то, во что верят они. Я не просто жрица. Я — то, во что они верят. Я — его последняя искра. Я — аватар.

— Что? — Грым шагнул к ней, но остановился, заметив странное свечение вокруг её фигуры.

— Я — Есть последняя искра Бог-Механизм, — выдохнула Серафима, и в её голосе был вселенский ужас. — Он не умер. Он возродился. Во мне. Я — его аватар. Не оружие, не инструмент, а... живое воплощение его веры. Всех тех, кто молился ему тысячелетиями. Всех тех, кто верил в него, даже когда он молчал. И это всё я!

Грым, активировав свой эфирный интерфейс, подаренный Архитектором Нулевым, видел то, чего не видели остальные, кроме Лекса. Аура Серафимы пульсировала, переливалась, в ней проступали очертания чего-то огромного — гигантского механизма, сотканного из шестерёнок, кристаллов и чистого света. Того самого Бога-Механизма, которого он видел на древних схемах в Гнезде. Того, кто был одним из высших богов, того кого считали мёртвым. Кто был рассеян богами за то, что учил людей равенству. Кователь был его учеником, приемником.

— Это правда? — прошептал он. — Ты действительно...

Серафима подняла на него глаза, полные слёз, и умоляюще покачала головой.

— Не сейчас. Пожалуйста. Я не могу.

Грым понял. Он закрыл рот и отступил на шаг.

Грук, стоявший поодаль, тихо проговорил, не сводя глаз с золотого свечения вокруг жрицы:

— В степи рассказывают о таких, кого коснулись боги. Ты — одна из них. Только ты, кажется, больше, чем просто избранная.

Серафима вздрогнула от этих слов, но ничего не ответила. Лекс подошёл, опустился рядом с ней на колено, осторожно положил ей руку на плечо. Его лицо было спокойным, в глазах читалось понимание.

— Твоя вера не ложь, — сказал он. — Сила, которую ты чувствуешь, исходила не от машин. Она исходила от людей, которые в тебя верили. Ты исцеляла не магией — надеждой. И это реально. А всё остальное — просто этикетка и софистика.

— Ты... ты знал? — прошептала она.

— Да сначала подозревал, а потом в один момент убедился — ответил Лекс. — С того самого дня, когда ты исцелила Костю. Я видел твою ауру. Она была не как у других людей. Но я ждал, когда ты сама будешь готова это признать.

— Я не готова, — сказала Серафима, и слёзы потекли по её щекам. — Я не хочу быть богиней. Я хочу быть просто Серафимой.

— Тогда будь ею, — просто сказал Лекс. — Ты — не богиня. Ты — человек, который верит так сильно, что сама стала воплощением этой веры. Это не делает тебя другой. Это просто делает тебя... тобой. Как говорили у нас. Да будешь судима по поступкам своим.

Серафима подняла голову. В её глазах загорался новый свет — не тот, прежний, робкий, другой, ровный, спокойный. Она вытерла слёзы и встала.

— Ты прав. Бог-Механизм живёт не в этих камнях. И не во мне одной. Он живёт в каждом из нас. В каждом, кто берёт в руки инструмент. В каждом, кто строит, а не разрушает. В каждом, кто верит.

Она выпрямилась, вокруг неё на миг вспыхнул золотой свет — ослепительный, как маленькое солнце. Свет коснулся стен, на мгновение показалось, что эфирные линии на них засияли ярче. А затем свет погас, оставив после себя только тепло и умиротворение. Тихое, ровное, как обещание.

— Идём, — сказал Лекс, поднимаясь. — Нам нужно закончить то, ради чего мы пришли.

Они двинулись дальше по коридору. Где-то впереди, в багровом полумраке, ждала богиня, её сеть была готова к встрече. Идущие подозревали о ловушке и даже были уверены, что она есть, не могло не быть. Но они даже не догадывались что их ждет. Они просто шли — потому что больше некому было идти.