Она ещё помолчала, провела рукой по обугленной балке.

— Теперь здесь только ветер свистит.

Зураб шёл следом, не мешая. Сталкеры переглянулись, но промолчали.

Потом был фонтан. Или то, что от него осталось — чаша из серого камня, расколотая, с засохшими водорослями на дне.

— Здесь мы с подругами пускали кораблики, — сказала Айрин, присаживаясь на край. — У каждой был свой. Мой был из ореховой скорлупы, с парусом из маминого платка, который она подарила мне на день рождения. Кораблик уплыл в сточную трубу, я плакала целый день. Отец тогда сказал: «Не плачь, дочка. Настоящие корабли ещё будут. Только подожди». Он не дождался.

Она поднялась, вытерла глаза рукавом.

Школа — одноэтажное здание с обрушившейся крышей, внутри чёрно от копоти.

— Здесь учили всех детей города. И дворян, и простых. Мой отец считал, что знание нужнее золота. Я сидела на второй парте у окна, потому что любила смотреть, как во дворе играют мальчишки. Один из них, Лекша, подарил мне яблоко, сказал, что я красивая. Мне было десять, ему двенадцать. Я смутилась и бросила яблоко в него. Он обиделся. А потом эльфы пришли, Лёшка взял в руки отцовский меч. Его убили при обороне восточных ворот. Он держался сколько мог — я слышала от выживших.

Она зашла внутрь, подняла с полу обгоревшую грифельную доску.

— Здесь писали мелом. Я помню, как выводила буквы. Первое слово, которое я написала, — «мама». Мама тогда плакала от счастья.

Она положила остаток доски на место и вышла.

Дворец стоял на холме, окружённый остатками сада. Каменные стены, что ещё сохранились, хранили тепло былого величия, были иссечены трещинами, покрыты копотью и мхом. Башни, что уцелели, когда-то устремлённые в небо, теперь зияли пустыми глазницами окон и провалами. Одна воротина, обитая железом, висела на одной петле, скрипела при малейшем ветре. Вторая просто валялась на земле.

Айрин спешилась, отдала поводья одному из сталкеров и пошла вперёд. Одна.

— Ждите здесь, пока не ходите за мной, — сказала она. — Я скоро.

Она шла по аллее, где прежде росли вековые дубы — теперь от них остались только пни, поросшие грибами. Под ногами хрустел битый камень, смешанный с пеплом. Где-то вдалеке кричала птица — её крик был неуместным, чужим.

Она подошла к главному входу. Над дверями когда-то был высечен герб Ингрии — волк, стоящий на задних лапах, с мечом в зубах. Теперь от герба осталась только нижняя часть: лапы волка да обломок меча.

Айрин коснулась камня рукой. Он был холодным, шершавым. Она закрыла глаза.

«Я вернулась, отец. Я вернулась, мама. Простите, что так долго».

Слёзы текли по её щекам, но она не вытирала их. Здесь, среди развалин, никто её не видел.

Она пошла дальше, вглубь дворца. Коридоры, где когда-то гремели шаги стражников, ходили вельможи, теперь молчали. Картины на стенах обгорели, от них остались только тёмные пятна да редкие кусочки красок, ещё не осыпавшихся.

— Здесь висел портрет моего деда, — сказала она, останавливаясь у пустого места, где только остался след. — Он был суровым, с длинной бородой и седыми усами. Я боялась его, пока он не подарил мне щенка — немного похожего на того самого Барса, который сейчас ждёт меня на базе. Дед сказал: «Волки должны быть с волками, внучка. Этот щенок вырастет, и никто не посмеет тронуть тебя». Он ушёл на поиски меча за год до падения Ингрии и пропал. Слава богу, он не увидел, как сгорело всё, что любил.

Она провела пальцем по стене.

— А здесь была лестница в тронный зал. Я помню, как отец нёс меня на руках, когда я ушибла коленку. Я плакала, а он мне говорил: «Дочь короля не плачет при людях. Потерпи, сейчас придём — я сам залечу твою рану». Он всегда сам лечил мои царапины. Говорил, что лекарские настойки — для слабаков.

Она подошла к тронному залу. Дверей уже не было, сгорели, от них остались только петли. Внутри — пустота. Трона не было, исчез — то ли сгорел, то ли вывезли эльфы. На месте, где он стоял, осталось лишь какое-то пятно.

— Здесь отец учил меня держать меч, — сказала Айрин, входя. — Когда мне исполнилось двенадцать, он сказал: «Ты — моя дочь. Ты должна уметь защищать себя». Он вручил мне первый настоящий клинок, сказав: «Никогда не вкладывай меч в ножны, не обтерев его от крови врага и грязи. И никогда не убивай безоружного и невиновного». Я запомнила.

Она опустилась на колени там, где когда-то стоял трон.

— Прости меня, отец. Я не смогла защитить тебя. Я не смогла защитить маму. Я ничего не смогла сделать.

Она поцеловала обугленное пятно, поднялась.

Она нашла свою комнату на втором этаже, куда вела полуразрушенная лестница. Пришлось пробираться с большой осторожностью. Дверь была сорвана с петель и валялась на полу, покрытая слоем сажи. Внутри — запустение. Обои, когда-то нежно-голубые, обвисли клочьями. Кровать сломана, тюфяк сгнил. Окно заколочено досками, но сквозь щели пробивался солнечный свет, рисуя на полу золотые полосы.

Айрин прошла в угол, где когда-то стоял её письменный стол. От стола остались только ножки. Но на одной из них, прибитая гвоздём, висела небольшая деревянная фигурка — волк, вырезанный отцом, когда ей было шесть лет.

Она сняла фигурку, прижала к груди.

— Я жива, папа, — прошептала она. — Я жива, и я борюсь. За Ингрию, за нас всех. Нас так мало осталось. Но я теперь не одна — у меня есть любимый. Его зовут Лекс. Мы вместе возродим Ингрию.

Фигурка была тёплой — от её рук, от её дыхания.

Она оглядела комнату, запоминая каждую деталь. Вот здесь стоял её гардероб — мама собственноручно вышивала на платьях цветы, потому что Айрин не любила простые ткани. Вот здесь — кресло, в котором она читала книги при свечах, когда не могла уснуть. От кресла остался только скелет, когда-то обтянутый дорогой обивкой.

Она подошла к подоконнику. Под слоем пыли, в щели между камнями, заметила что-то маленькое. Подняла. Материнский гребень — серебряный, с инкрустацией, один зуб сломан. Её мать всегда расчёсывала им волосы перед сном, Айрин, маленькая, стояла рядом и ждала, когда мама причешет и её.

— Терпи, дочка, — говорила мама, распутывая узелки. — Красота требует жертв.

Айрин сжала гребень в кулаке, прижала к губам.

«Спасибо, мама. Я сохраню его. И буду помнить каждое твоё слово». Как он сохранился, и никто его не нашёл. Чудо.

Она вышла на балкон, который по какому-то стечению обстоятельств уцелел. Каменные перила обвалились местами, но площадка ещё держалась. Отсюда открывался вид на весь город — на то, что от него осталось.

Чёрные остовы домов, обгоревшие деревья. Улицы, по которым когда-то ходили люди, теперь были завалены щебнем и пеплом. Над мёртвым городом стояла тишина. Такая тишина, что звон в ушах казался громче любого крика.

Айрин стояла, сжимая остатки перил, и смотрела вниз.

— Вот что осталось от Ингрии, — прошептала она. — Пепел и камни. И память, которую никто не может сжечь.

Слёзы текли сами, она не вытирала их. Ветер трепал волосы, бросал в лицо колючую пыль, смешанную с пеплом. Казалось, сама земля оплакивала себя.

Она опустилась на колени прямо на грязь и холодный камень балкона. Закрыла глаза.

— Волки севера, встаём из тьмы, — начала она тихо, но с каждым словом голос крепчал. — За свободу биться рождены. Пусть враги запомнят наши имена, Ингрия была, Ингрия будет, Ингрия жива.

Помолчала, переводя дыхание. А потом запела — не молитву, не заклинание. То, что пели её предки, когда хоронили павших, когда провожали их в последний путь. Ту самую песню, что когда-то бабка напевала ей перед сном, рассказывая о старых королях и великих битвах.

Тихий, надтреснутый голос разносился над руинами, над сгоревшим городом, над всей этой болью и пеплом:

Ночь над горами, темень густа,

Ветер уносит наши слова.

Кто не сломался — тот доживёт,

Кто не боялся — тот не умрёт.

Песня лилась сама собой, слова рождались из памяти, из крови, из самого воздуха, который когда-то был наполнен голосами живых. И вместе с песней приходили лица — тех, кто ушёл, но не исчез до конца. Тех, кто жил в этой земле и этой землёй стал.