— Не выбросят! — Гробби топнул ногой, возмущённый таким предположением. — Лекс сказал: «Сломанное оружие иногда опаснее нового». Он так сказал, а он не врёт.

Тишина повисла в отсеке. Гоблины переглядывались, пытаясь переварить новость. Через некоторое время Хитрюга усмехнулся, обнажив острые зубы, и хлопнул ладонью по столу.

— Ладно. Значит, мы не просто мусор. Мы — мусор и грязь, которая умеет взрываться. Ха. — Он поднял кружку с кислым, мутным пойлом. — За это стоит выпить и не по одной. И за Лекса, пожалуй, тоже. Раз он так про нас говорит.

— За Лекса! — загалдели гоблины, звон их голосов и стук кружек разнёсся по коридорам. Кто-то стукнул кружкой о кружку, кто-то хлопнул Гробби по спине. Даже Хитрюга, обычно сдержанный, позволил себе широкую улыбку.

— А ну-ка расскажи ещё, — велел он, пододвигая Гробби кружку. — Что там ещё Архитектор сказал? Про Древних? Про богов?

И Гробби, захлёбываясь словами и радостно жестикулируя от того, что ему уделили столько внимания, начал пересказывать всё, что успел запомнить.

Пока гоблины праздновали, в другом конце базы сидели орки. Грук слушал Грыма молча. Его единственный глаз мрачно сверкал в полумраке, отражая свет кристаллов. Когда Грым произнёс слова о проекте «Урук» и о том, что орков создали из людей, Грук медленно поднял голову. Его пальцы, лежавшие на коленях, сжались в кулаки.

— Ты говоришь… нас создали? Из людей? — Голос его звучал глухо, как камнепад, но в нём слышалось что-то, чего никто раньше не замечал. Не гнев, не страх — понимание. Глубокое, тяжёлое понимание.

— Да, — ответил Грым, не отводя взгляда. — Вы не мутанты. Вы — оружие, которое оставили, так как некому уже было продолжать проект. Как, впрочем, и гоблинов. Но вы хотя бы заняли свою нишу. А вот изначальных людей — творцов, инженеров, из которых вы произошли — сделали рабами на Кристаллических полях. Можно даже сказать, хуже: у рабов есть хоть какие-то права.

Грук медленно поднялся. Его массивная фигура заслонила свет кристаллов. Двое его воинов замерли, готовые к чему угодно — к атаке, к защите, но вождь не хватался за топор. Он не делал резких движений. Просто стоял и смотрел на свои руки — широкие, покрытые шрамами, с въевшейся в кожу пылью степей, мозолями от топорища.

— Значит, мы всё же не дикари, — произнёс он наконец. Голос его был низким, почти шёпотом. — Мы… инструмент. Который сломался.

— Или, — Лекс посмотрел ему прямо в глаза, и в его взгляде не было ни страха, ни превосходства — только уважение, — который обрёл свободу и самосознание. Вы сами выбрали, на чьей стороне вы будете. Вы сами решили, кем быть. Это ли не делает вас больше, чем просто оружием?

Грук долго молчал. Так долго, что Айрин начала беспокоиться, не перегнул ли Лекс палку. Но орк медленно кивнул. С силой, почти со злостью, он вонзил топор в деревянный пол — топорище задрожало, вонзившись в доски на добрых два пальца.

— Возможно, ты прав, человек. — Он сел обратно на корточки, но его плечи теперь казались шире, а взгляд — твёрже, увереннее. — Расскажи ещё. Я хочу знать всё. Всё, что ты узнал о нас. О Древних. О том, зачем нас создали.

Грым продолжил: о Древних, об эфире, о том, как технологии и магия переплелись, и как боги пришли потом, вознесясь на волне веры тех, кто выжил после падения Древних; о лабораториях, о генетических модификациях, о том, как из людей создавали орков, делая их сильнее, выносливее, агрессивнее, чтобы они стали идеальными солдатами в войне с тёмными порождениями. Грук слушал, не перебивая. Иногда его глаз сужался, иногда он тяжело выдыхал, но продолжал слушать.

Когда совет разошёлся, Грук пошёл к своим воинам. Он нашёл их в дальнем зале, который они облюбовали под казарму. Там горел костёр, сложенный из старых досок и обломков. Его воины сидели молча, глядя на пламя. Кто-то точил топор, кто-то перебирал амулеты из зубов, кто-то просто смотрел в огонь, думая о своём — скорее о прошедшей или будущей драке.

Костёр потрескивал, бросая тени на грубые каменные стены.

— Мы не дикари и не варвары, — сказал Грук, входя в круг света. Голос его был твёрд, как скала. — Мы — оружие, которое выбрало свою сторону.

Орки подняли головы. Молодой воин с перебитым носом, тот самый, что впервые пошёл с Груком в Шпиль на подрыв храма, спросил, нахмурившись:

— Вождь, а если они — Древние — вернутся? Если эти, которые нас создали, придут обратно? Что тогда?

Грук усмехнулся уголком пасти, обнажив клыки. В его единственном глазу блеснул опасный огонёк.

— Тогда покажем им, что сломанное оружие иногда становится опаснее нового. А теперь — молчите. Я думу думать буду.

Орки загудели — одобрительно, глухо, как далёкий гром. Кто-то стукнул топором о камень, кто-то просто кивнул. Они знали: если вождь сказал «думать», значит, решение будет правильным.

Серафима слушала Грыма молча, не проронив ни слова. Её пальцы сжимали амулет на груди — холодный металл, который вдруг стал тёплым. Сначала она подумала, что ей показалось. Но тепло росло. Она почувствовала это сначала как лёгкое покалывание в груди, потом как пульс — ровный, спокойный, как у спящего ребёнка, очень слабый.

Внутри неё, там, где должно было быть сердце, возникло странное ощущение — будто кто-то большой и древний, кто спал очень долго, наконец приоткрыл глаза. Она незаметно опустила взгляд на амулет. Тот слабо светился — золотистым, тёплым светом, которого она никогда раньше за ним не замечала. Не холодным голубым, как обычная магия, и не багровым, как эфирные кристаллы. А золотистым, тёплым — как рассвет над горами, как огонь в очаге, как надежда.

Лекс, сидевший напротив, вдруг поморщился — и включил эфирное зрение. Всего на миг, на одно короткое, выжигающее глазное яблоко мгновение, но этого хватило. Он увидел ауру Серафимы — она была не как у всех других людей. У людей аура всегда тусклая, слабая, почти незаметная на фоне эфирных потоков. У магов — яркая, пульсирующая, переливающаяся цветами. Аура Серафимы не была ни тусклой, ни ровной. Она была… очень сложной по своей структуре. Как сеть из тысяч тончайших эфирных нитей, сплетённых в шестерёнки и кристаллы, в винтики и пружины. В центре этой сети пульсировал сгусток света — белого, чистого, непохожего на магию. Он не жёг, не давил, не требовал. Он просто был.

Лекс зажмурился, отключая дар, и сжал под столом кулак. Боль от эфирного зрения ещё пульсировала в висках, но он не обращал на неё внимания. Серафима подняла на него глаза, и в её взгляде он увидел не вопрос — мольбу: «Пока не спрашивай. Пока не говори. Я сама не знаю, что это. Я боюсь даже думать об этом». Он чуть заметно кивнул — настолько незаметно, что никто из присутствующих не заметил.

Позже, когда совет закончился и люди разошлись — кто в кузницу, кто в казармы, в общем, кто куда по своим делам, — Серафима не пошла к остальным. Она поднялась в свою маленькую часовню. Это был дальний угол главного зала, отгороженный от остального пространства старыми ящиками и тряпками. Здесь пахло воском и сухой мятой. На самодельном алтаре — плоском камне, покрытом выцветшей тканью, — лежал амулет Бога-Механизма, холодный, как всегда.

Она опустилась на колени, прямо на холодный каменный пол, взяла амулет в руки. Закрыла глаза. В часовне было тихо — только где-то далеко, за стеной, слышался стук молота Кор-Дума и чей-то смех.

«Ты всё-таки жив? — спросила она мысленно, обращаясь к тому, кто, возможно, никогда не услышит. — Ты внутри меня? Или я просто сошла с ума? Или это всё же моя вера так сильна, что я сама себя убедила в этом?»

Амулет молчал. Холодный металл не светился, не вибрировал, не подавал никаких признаков жизни. Но внутри неё — там, где пульсировал тот странный, золотистый свет — она почувствовала тепло, спокойствие. Как будто кто-то неизмеримый и древний, как её вера, положил руку ей на плечо.

«Я не хочу быть богиней, — прошептала она, и голос её дрогнул. — Я не хочу быть аватаром, пророчеством, чем-то, на что будут молиться. Я хочу быть просто Серафимой. Жрицей. Человеком. Я хочу печь хлеб, лечить раненых, молиться тому, кто выше меня. Я не хочу, чтобы на меня молились».