Время тянулось медленно, и когда стрелка часов подошла к трем, все с удвоенным рвением вглядывались в темноту. Сергей знал, что с крыши всё видят через ПНВ и никаких неожиданностей быть не должно. Но всё равно, когда в стороне противоположного берега полыхнуло, он аж сжался. Ракеты пошли со слышимым даже здесь, за сотни метров, воем, и это означало, что драккары уже на подходе. Одна, тут же вторая, за ней третья и четвёртая. Первый корабль полыхнул как свечка — зажигательная смесь, которую использовали в этих ракетах, была из того, технологичного мира, и спасения от неё не было.
Анна рассказывала, что у греков когда-то имелось похожее оружие, так называемый «греческий огонь». Его создавали на основе сырой нефти, которую собирали с поверхности воды в районе нынешнего Керченского пролива, смешивали с серой и смолой, а секрет состава хранили в строжайшей тайне. Императорские мастера передавали рецепт только из уст в уста, под страхом смерти. Этим огнём византийцы жгли вражеские флоты, выбрасывая горящую жидкость из специальных медных труб-сифонов, установленных на носу их кораблей, дромонов. Но у греческого огня был недостаток: он бил недалеко, требовал почти идеального штиля, а главное — на это время его рецепт был безнадёжно утерян. Теперь же, глядя на то, как их «огненные стрелы» с воем прошивают ночь, Сергей подумал, что история греческого огня только что получила новый шанс.
Через несколько секунд ракеты пошли из другого места, и тут совсем началось.
Сначала за спиной Сергея что-то засветилось. Он обернулся и обомлел. Девятиэтажка буквально засияла каким-то странным, красно-чёрным светом. Он не просто горел — он переливался, пульсировал, словно живой огонь, делая здание похожим на обитель демонов. Подсветка, о которой говорил Иванов, превзошла все ожидания. И в ту же секунду предрассветную серость прорезали три луча прожекторов — ослепительно-белые, они упёрлись в драккары, выхватывая из мрака носовые фигуры, ряды щитов, готовых к атаке воинов.
Гулко заухали камнеметы — шесть орудий, работающих с чёткостью хорошо смазанного механизма. Каждый выстрел сопровождался низким, утробным скрипом натянутого жгута, потом хлопком — и огненная дуга прочерчивала ночь, уходя к воде.
Первыми вспыхнули два драккара, те, что были высвечены прожекторами. Лучи упёрлись в них, как пальцы, и через секунду туда же прилетели зажигалки. Один корабль занялся с носа — пламя побежало по драконьей голове, по обшивке, по вёслам, и через минуту он уже пылал весь, от форштевня до кормы. Второй получил заряд в борт, у ватерлинии, и огонь пошёл внутрь, в трюм, где, видимо, было что-то горючее — может, просмолённые канаты, может, запасные паруса. Полыхнуло так, что пламя вырвалось из люков и оттуда, будто из печной трубы, повалил густой, чёрный дым.
Дронов не промахнулся. Расчёты работали как часы — натяжение, заряд, пли. Ещё два драккара загорелись почти одновременно. Один попытался отвернуть, но было поздно: зажигалка ударила в корму, и пламя мгновенно охватило рулевое весло. Корабль потерял управление и начал разворачиваться бортом к ветру, который только раздувал огонь. Другой, крайний в строю, вспыхнул от магниевого заряда — ослепительно-белая вспышка на секунду высветила всю реку, и когда свет погас, драккар уже горел, как свечка.
А потом начался хаос. Варяги не ожидали такого. Они думали что первый натиск сомнёт любое сопротивление, но они ошиблись. И теперь, когда огонь пришёл с неба, — их строй рассыпался. Корабли сталкивались, цеплялись вёслами, ломали друг другу борта. Задние напирали на передних, передние пытались развернуться, но места уже не было — течение сносило всех в одну кучу. И в эту кучу, в эту мешанину дерева, парусины и людей, Дронов посылал заряд за зарядом.
Пятый драккар загорелся от того, что на него упала горящая мачта соседнего корабля. Шестой и седьмой вспыхнули одновременно — зажигалки легли точно в центр палуб, где стояли бочки с водой и, возможно, с чем-то ещё. Восьмой попытался уйти к берегу, но не успел, занявшись с обоих бортов сразу.
Девятый, десятый, одиннадцатый — счёт уже шёл на десятки. Сергей смотрел, как драккары вспыхивают один за другим, и чувствовал странную смесь ужаса и мрачного удовлетворения. Они пришли сюда, чтобы убивать. Они получили то, за чем пришли.
К тому моменту, когда двенадцатый корабль запылал, а тринадцатый и четырнадцатый уже догорали, вся река превратилась в огненную дорогу. Четырнадцать кораблей полыхали на воде, и пламя было таким ярким, что на берегу стало светло, как днём. Огненные отражения плясали на волнах, дробились, множились, и казалось, что горит сама река. Горящие вёсла торчали из бортов, паруса вспыхивали мгновенно, будто их облили бензином. Люди на палубах метались, кричали, прыгали за борт, но даже вода не спасала: горящая смесь растекалась по поверхности, и те, кто выныривал, выныривали прямо в огонь.
Но шесть драккаров всё же залетели на берег. Они врезались в песок с хрустом, с треском ломающихся вёсел, с воем, который перекрывал даже крики умирающих и треск пламени. Носовые драконьи головы вздыбились, на мгновение замерли в свете прожекторов — ослепительно-белых лучей, бивших с крыши, — и тут же с бортов посыпались люди.
Они прыгали в воду по пояс, по грудь, не дожидаясь, пока корабли остановятся окончательно. Тяжёлые, закованные в кольчуги, с круглыми щитами и длинными мечами. Вода вскипала вокруг них, но они даже не замедлялись — выбегали на песок и с ходу, с рёвом, неслись вперёд. Их было много. Сотни три, не меньше.
Сергей смотрел и не верил глазам. Вокруг творился кромешный ад: полыхали корабли, светилась красно-чёрным пульсирующим светом девятиэтажка, прожектора резали темноту, как ножи, выхватывая искажённые яростью лица, — а они всё равно бежали. Рыча от ярости, размахивая мечами, они неслись на утёс, и в их глазах не было ни страха, ни сомнения. Только бешенство. Только жажда убивать.
И тут берег взорвался огнём.
Это была та же технологичная смесь, камнемёты дали залп из глиняных кувшинов, и те рухнули точно в гущу бегущих. Казалось вспыхнул сам песок. Пламя взметнулось выше человеческого роста, накрывая сразу десятки людей. Горящая жидкость прилипала к кольчугам, к коже, к волосам. Люди превращались в живые факелы, падали, катались по песку, но огонь разгорался только сильнее. Крики стояли такие, что у Сергея заложило уши. Не крики даже — вой. Смертный вой десятков глоток.
Камнемёты дали ещё залп. Но даже сквозь этот ад, сквозь стену огня которую Дронов обрушил на берег, два десятка варягов прорвались. Они добежали до подъёма — обожжённые, в продымлённых кольчугах, с опалёнными бородами и безумными глазами. И полезли вверх.
Сергей почувствовал, как внутри что-то лопнуло. Тугая пружина, которую он сжимал весь этот бесконечный день, разжалась разом. Он отбросил алебарду — длинное древко звякнуло о камни — и, выхватив меч, разбежался навстречу поднимающимся. Его витязи что-то кричали за спиной, но он уже не слышал. Он врезался в первого варяга с диким, нечеловеческим рёвом — и клинок, описав короткую дугу, обрушился на врага.
Дальше всё слилось в сплошную круговерть. Меч летал в его руках, будто живой, — рубил, колол, отбивал удары. Сергей не думал. Он просто двигался, и тело делало всё само — спасибо Ивану Сергеичу, спасибо бесконечным тренировкам. Удар сверху расколол чей-то шлем. Укол в горло — и варяг захлебнулся кровью. Кто-то замахнулся топором, но Магомед, возникший из темноты, снёс нападавшего своей булавой, как кеглю. Вадим рубился рядом, страшно, молча, без криков — только хруст костей и звон железа. Нурлан орал что-то по-казахски, перекрывая шум боя. Цой двигался бесшумно, как тень, и после каждого его движения кто-то падал. Артём работал алебардой, снимая тех, кто пытался обойти с фланга.
Сергей не считал, сколько прошло времени. Может, минута. Может, пять. Он очнулся только когда понял, что перед ним больше никого нет. Подъём был усеян телами. Его меч, ещё минуту назад блестевший, теперь был чёрным от крови. Руки дрожали, в висках стучало, и он стоял, тяжело дыша, глядя на дело рук своих. Последний варяг, шатаясь, попытался подняться с колен, но кто-то из-за спины выстрелил ему в голову. Грохот выстрела прокатился над обрывом и стих.
