— Я тихо иду. Это камни под ногами орут, как резаные.

— Камни не орут, — вставил Демид, стараясь ступать бесшумно. — Это ты кряхтишь, как старый ящер.

— Ах ты, щенок…

— Заткнитесь оба, — рыкнул Зураб. — Грым сказал — тихо. Значит, тихо, чего непонятного?

Ворчание стихло, но напряжение осталось. Оно висело в воздухе, как туман, липкое, тяжёлое. Каждый шаг давался с трудом — не физически, а где-то на уровне подсознания, не хотелось идти в эту тьму от слова совсем. Контролировать каждое движение, каждый вздох — это выматывало быстрее, чем бег.

Лекс чувствовал, как пот стекает по спине, как рубаха прилипает к телу. В ушах пульсировала кровь — гулко, тревожно. Он посмотрел на свои руки. Они не дрожали. Но внутри, где-то в груди, поселился холодок — тот самый, который появлялся перед боем. Только сейчас боя не было. Была тишина. И тьма.

— Грым, — вдруг сказал Прохор, когда они прошли ещё полчаса. — А тебе там, в Гнезде, страшно было?

Грым помолчал. Писк на его плече издал короткий, обеспокоенный писк.

— Страшно, — наконец ответил он. — Очень. Особенно когда эфирная буря накатывала. Тогда стены начинали двигаться, и голоса… голоса звучали в голове. Я думал, схожу с ума.

— И что помогло? — спросил Демид.

— Писк. И амулет отца. И… — он запнулся. — И мысль о том, что Лекс придёт. Или отец.

— А если бы не пришли? — спросил Прохор.

Грым остановился, обернулся. В свете фонаря его лицо казалось бледным, почти прозрачным, но глаза горели.

— Тогда бы я всё равно вышел. Потому что там, наверху, меня ждали.

Он повернулся и пошёл дальше.

— Слышь, командир, — тихо сказал Прохор, обращаясь к Лексу. — А ты веришь, что мы выйдем?

— Верю, — ответил Лекс. — И вообще, хватит каркать. Нам не только выйти нужно, но и выполнить цель нашего похода. Потому что у нас нет иного выбора.

Зал, в который они вошли, был огромным — настолько, что свет фонарей терялся в темноте, не достигая ни стен, ни потолка. Куполообразный свод уходил вверх и терялся в вышине; казалось, что над головой не камень, а чёрное небо без единой звезды. Это завораживало и одновременно пугало.

Стены были идеально гладкими — как будто полированными, какие-то неведомые мастера отполировали их до зеркального блеска тысячами лет назад. Они отражали свет фонарей, создавая сотни бликов, от которых рябило в глазах. И тишина. Тишина такая, что Лекс слышал биение собственного сердца — глухое, тяжёлое, как удары молота по наковальне.

— Акустическая ловушка, — очень тихо прошептал Грым. — Любой звук усиливается в семь раз. Если кашлянешь — разбудишь стражей.

— Каких стражей? — спросил Демид, оглядываясь.

— Увидишь. Если не будешь держать рот на замке.

Они сняли обувь. Холодный камень обжёг ступни — не физически, а тем особым, глубинным холодом, который проникает в кости. Прохор выругался сквозь зубы, но быстро заткнулся, вспомнив, где находится. Тряпки, заготовленные заранее, легли на пол, и отряд двинулся вперёд — почти беззвучно, стараясь не издавать ни единого звука.

Каждый шаг давался с трудом. Не потому, что было тяжело идти, а потому, что приходилось контролировать каждое движение, каждый вздох. Демид задерживал дыхание так, что лицо его покраснело. Прохор, обычно ворчливый, сейчас молчал, стиснув зубы.

Лекс шёл вторым. Он старался ступать бесшумно, но камень был скользким — покрытым тонкой плёнкой вековой пыли, которая превращалась в смазку под весом тела. Нога подвернулась на невидимой неровности, он, потеряв равновесие, больно ударился плечом о стену.

Гулкий, низкий звук разнёсся по залу, как удар колокола в полночь.

— Чёрт… — прошептал Лекс, замирая.

На стенах, там, где свет не доставал, что-то шевельнулось. Тени. Но не те, что отбрасывают люди. Живые тени — они перетекали, пульсировали, вытягивались к отряду длинными, тонкими щупальцами. От них веяло холодом — не физическим, а ментальным, ледяным, проникающим в самую глубину сознания.

— Бежим, — одними губами скомандовал Лекс.

Они рванули к выходу, уже не особо стараясь не шуметь. Тени задвигались быстрее, щупальца почти коснулись Прохора, когда последний переступил невидимую границу. Щупальца втянулись обратно, тени замерли, и через секунду зал снова стал пустым и безмолвным, ожидая новых неосторожных путников.

— Живы, — выдохнул Прохор, привалившись к стене. — Живы.

— В следующий раз смотри под ноги, — бросил Зураб, но беззлобно.

— Я смотрел. «Это вообще не я споткнулся», —обиженно сказал Прохор.

— Значит, смотри лучше, и поддерживай товарищей, если кто-то будет в беде.

Лекс стоял, прислонившись к стене, чувствовал, как колотится сердце. Руки дрожали — не от страха, от напряжения. Он заставил себя выдохнуть и шагнуть дальше.

Коридор, в который они вошли, казался самым обычным, если здесь что-то можно было назвать обычным. Те же гладкие стены, тот же гул вентиляции где-то там далеко. Внезапно Писк издал тревожный сигнал — высокий, пронзительный, от которого у Лекса заломило в висках от ощущения предстоящих неприятностей.

— Гра… вита… цион… ная ано… малия, — пропищал дроид. — Поле меняет полярность через каждые двадцать секунд. Рекомендую двигаться быстро и цепляться за стены.

— И что это значит? — спросил Демид, вглядываясь в темноту потолка.

— Это значит, — ответил Грым, указывая вверх, — что, если не успеешь зацепиться, гравитация перевернётся, и потолок станет полом.

Лекс поднял голову. В темноте потолка тускло поблёскивали длинные, уже с налётом ржавчины шипы. На некоторых всё ещё виднелись тёмные пятна — не хотелось думать, что это засохшая кровь, въевшаяся в металл за тысячелетия.

— Красота, — прокомментировал Прохор. — Как я люблю это место.

— Заткнись и двигайся, — сказал Зураб.

Грым первым шагнул в коридор. Секунда — он шёл нормально. Двадцатая — его ноги оторвались от пола, и он повис в воздухе, вцепившись в выступ на стене. Писк заверещал, но удержался на плече.

— Давай! — крикнул Лекс.

Зураб рванул следом. Демид — за ним. Прохор — последним.

Смена гравитации. Тела потянуло вниз, заставив присесть. Бег, прыжки, хватка за стены — каждый сантиметр пути давался с боем. Пальцы скользили по гладкому камню, ноги не находили опоры.

Демид оступился. В самый неподходящий момент, когда гравитация снова переключилась, его нога не нашла опоры, и его понесло вверх — прямо к шипам, которые уже ждали новую жертву.

— Держи! — заорал Прохор, бросаясь вперёд и хватая Демида за лодыжку.

Вес двоих потянул вниз, но гравитация была на стороне потолка. Прохор заскрипел зубами, его пальцы скользили по сапогу Демида, кровь из сорванных ногтей закапала на пол.

— Отпусти! — закричал Демид, глядя, как шипы приближаются. — Упадёшь со мной!

— Заткнись! — рявкнул Прохор. — Я тебя не брошу! Слышишь?! Не брошу!

Лекс, не раздумывая, прыгнул, ухватился за ремень Прохора. Зураб — за ногу Лекса. Гравитация сменилась в последний раз — и вся связка рухнула на пол, больно ударившись о камни.

Демид лежал на спине, тяжело дыша. Из рассечённой брови текла кровь, заливая глаз, смешиваясь со слезами.

— Жить будешь? — спросил Прохор, помогая ему подняться.

— Буду, — прохрипел Демид. — Спасибо.

— Не за что. В следующий раз смотри под ноги.

— Я смотрел.

— Значит, смотри лучше.

Зураб подошёл к ним, молча похлопал обоих по плечам. Ничего не сказал — и не нужно было.

— Пошли, — устало бросил он. — Дальше — зал с дроидами. Там отдыха тоже не будет.

Зал с дроидами встретил их гулом и запахом озона. Гул был низким, вибрирующим — он проникал в грудь, заставлял ныть зубы. Озон щипал ноздри, напоминая запах грозы, только многократно усиленный.

Вдоль стен, в нишах, стояли десятки мёртвых машин — их сенсоры погасли, манипуляторы безжизненно свисали, покрытые паутиной и пылью. Но три — в центре — светились багровым, пульсировали в такт чему-то невидимому. Их корпуса были покрыты царапинами и вмятинами, кое-где виднелись следы старой крови — чьей-то, давно высохшей.