— Я знаю, что ты любишь Айрин, — продолжила Серафима, и голос её дрогнул. — Я знаю, что между нами ничего не может быть. Но я хотела, чтобы ты знал: если ты не вернёшься... я буду молиться за тебя. Каждый день. До конца своей жизни.

Лекс смотрел на неё и видел не жрицу, не пророчицу, не символ веры — просто женщину, которая, как и он, пыталась найти свой путь в этом безумном мире. Которая тоже умела любить и страдать.

— Я вернусь, — сказал он. — Обещаю.

Она кивнула, вытерла слезу, скатившуюся по щеке, и, не говоря больше ни слова, развернулась и ушла в темноту коридора.

Лекс постоял ещё немного, глядя ей вслед, потом сунул амулет за пазуху, рядом с цепочкой и свитком. Три вещи. Три символа. Три надежды.

В командном центре его ждал Эрвин.

Старик сидел на табурете, склонившись над картами, и при свете одинокой свечи его лицо казалось высеченным из старого, потрескавшегося камня. Услышав шаги, он поднял голову.

— Лекс, — сказал он без предисловий. — Я хотел поговорить с тобой. Наедине.

Лекс присел рядом.

— Я слушаю.

Эрвин долго молчал, глядя на огонёк свечи. Потом заговорил:

— Я старик, Лекс. Я видел много смертей, много потерь, много предательств. Но я видел и много надежды. — Он повернулся к Лексу. — Ты дал нам эту надежду. Не только ингрийцам — всем людям. И не только людям.

— Я просто делаю то, что должен, — ответил Лекс.

— Знаю. — Эрвин усмехнулся. — В Ингрии говорят: «Кузнец своего счастья». Ты куёшь не только своё счастье — ты куёшь счастье для всех нас. — Он полез за пазуху и достал небольшой предмет, завёрнутый в выцветшую ткань. Развернул.

На ладони лежал маленький волчий клык, оправленный в серебро, на тонкой цепочке.

— Это родовой оберег, — сказал Эрвин. — Мой отец носил его, потом я. Теперь я хочу, чтобы он был у тебя.

— Эрвин, это слишком...

— Не спорь, — перебил старик. — Я не для того его берёг, чтобы он пропал в моём сундуке. Он принесёт тебе удачу. И напомнит, что ты не один. За тобой — Ингрия. За тобой — все мы.

Лекс взял оберег. Клык был гладким, отполированным временем, серебро — чуть потемневшим. Он надел цепочку на шею, рядом с амулетом Серафимы.

— Спасибо, Эрвин.

— Не за что, парень. — Старик положил тяжёлую ладонь ему на плечо. — Возвращайся. И привези нам это проклятое железо. А Грыма... найди его. Кор-Дум без сына — всё равно что кузница без огня.

— Найду, — пообещал Лекс.

Он вернулся в их комнату, когда до рассвета оставалось часа два.

Айрин не спала. Она сидела на лежанке, прислонившись спиной к стене, и смотрела на дверь. Увидев Лекса, она улыбнулась — той самой улыбкой, от которой у него каждый раз замирало сердце.

— Я думала, ты заночуешь в кузнице.

— Нет, — он подошёл, сел рядом. — Хотел побыть с тобой. Последняя ночь.

Она взяла его за руку. Пальцы у неё были холодными.

— Не говори так. Ты вернёшься.

— Вернусь, — он поцеловал её в висок. — Обещаю.

Они лежали, прижавшись друг к другу, и молчали. За стенами выла метель — настоящая, горная, с тем особенным воем, от которого камень, казалось, вибрировал. Но здесь, в их маленькой комнате, было тепло. Кристальный светильник на стене горел вполсилы, отбрасывая мягкие тени. Пахло сухими травами, которые Айрин развесила по углам, дымом и ещё чем-то неуловимым, что делало это место домом.

Айрин вдруг повернулась к нему, заглянула в глаза. В полумраке, при свете тусклого кристалла, её глаза казались бездонными, серыми, как горное озеро перед рассветом.

— Не уходи, — прошептала она, хотя знала ответ.

Лекс погладил её по щеке, убрал прядь волос, упавшую на лицо.

— Я должен.

— Я знаю. — Она прикусила губу, сдерживая слёзы. — Но тогда обещай мне одну вещь.

— Всё что угодно.

Она смотрела на него долго, очень долго. Потом заговорила — тихо, но твёрдо:

— Вернись. Не ради меня — ради нас. Ради того, что мы построим. Ради детей, о которых говорили. Помнишь?

Он вспомнил. Тот разговор, когда они сидели у костра, и она спросила, что будет после войны. И он ответил: дом, окна, дети. Много детей. Чтобы она уставала от них и жаловалась по вечерам.

— Помню, — прошептал он.

— Тогда вернись. — Она сжала его руку так, что пальцы побелели. — Ты обещал.

Лекс притянул её к себе, поцеловал. Сначала осторожно, почти робко, словно боясь, что она исчезнет, растворится в воздухе, как утренний туман. Но когда её руки обхватили его шею, прижимая к себе, поцелуй стал другим — глубоким, жадным, отчаянным.

Она отвечала с той же страстью, прижимаясь к нему всем телом, и он чувствовал, как сквозь тонкую ткань рубахи передаётся жар её кожи. Его руки скользили по её спине, зарывались в волосы, сжимали плечи. Он целовал её лицо — глаза, щёки, уголки губ, спускаясь к шее, к ключицам, и она выгибалась под его губами, тихо постанывая.

— Лекс... — прошептала она, и в этом шёпоте было всё: любовь, страх, отчаяние, надежда.

Он не ответил словами — только губами, только руками, только всем телом, прижимая её к себе так, словно хотел, чтобы они стали одним целым.

Она расстегнула его куртку, стащила с плеч. Он помог ей, избавляясь от одежды, и через мгновение они уже лежали обнажённые, сплетённые в единое целое, согревая друг друга теплом, которое не могли дать никакие шкуры.

Кожа к коже. Сердце к сердцу.

Он целовал её плечи, грудь, живот, спускаясь всё ниже, и она выгибалась под его губами, впиваясь пальцами в его спину. Её руки блуждали по его телу, изучая каждый шрам, каждую мозоль — карту его боли, его жизни, его пути к ней. Она знала эту карту наизусть, но сейчас, в этот последний час, ей нужно было почувствовать её заново.

Когда он вошёл в неё, она закусила губу, чтобы не закричать — стены здесь были тонкими, а вокруг спали люди. Но глаза её говорили всё. В них было столько любви, столько доверия, столько отчаянной, всепоглощающей нежности, что у Лекса перехватило дыхание.

Они двигались в такт — медленно, глубоко, словно танцевали танец, который знали только вдвоём. Время исчезло. Мир за стенами комнаты перестал существовать. Остались только они — двое, сплетённые в одно целое, дышащие в унисон, чувствующие каждое движение друг друга, каждую дрожь, каждый вздох.

Она шептала его имя — снова и снова, как молитву, как заклинание. Он целовал её слёзы, которые текли по щекам, смешиваясь с его потом. Он чувствовал, как внутри неё пульсирует жизнь, и это ощущение было сильнее любого эфирного дара, сильнее любого оружия, сильнее самой смерти.

А потом волна накрыла их обоих — горячая, всепоглощающая, вымывающая всё лишнее, оставляющая только чистое, светлое, вечное.

Она прижалась к нему, уткнулась лицом в его грудь, и он чувствовал, как бьётся её сердце — быстро, часто, как у пойманной птицы. Он гладил её по волосам, целовал в макушку, и думал о том, что ради этого момента стоило пройти через всё — через рабство, через боль, через смерть.

— Я люблю тебя, — прошептал он в темноту.

— И я тебя, — ответила она. — Больше жизни.

— Я вернусь, — сказал он. — Клянусь тебе. Клянусь Кователем. Клянусь нашей любовью.

Она подняла голову, посмотрела на него. В свете угасающего кристалла её глаза сияли.

— Я буду ждать, — сказала она. — Сколько нужно. Хоть всю жизнь.

— Не придётся ждать всю жизнь. — Он улыбнулся сквозь усталость. — Я быстро.

— Врёшь, — она улыбнулась в ответ, вытирая слёзы. — Ты всегда медленный, когда дело касается важного.

— А ты всегда права.

Она легла ему на плечо, и они замолчали. Метель за стеной стихала, уступая место предрассветной тишине.

Утро пришло слишком быстро.

Лекс стоял у входа в главный тоннель, проверяя снаряжение. За спиной — рюкзак с припасами, на поясе справа — один пистолет, слева, под курткой, — второй. Двадцать патронов в обоймах, ещё двадцать россыпью в подсумке. Отмычка-универсал в кобуре на бедре. Усиленный глушитель — в специальном кармане на груди. Нож, кристаллы, фонарь. Всё на месте.