— Да. Мы — твои предки. Ты носишь в себе нашу кровь, наше упрямство, нашу любовь к камню и металлу. Но ты не только наш потомок. Ты — нечто большее.

Образ снова изменился. Грым увидел лаборатории, где в прозрачных колбах зарождалась жизнь. Увидел, как из человеческой ДНК, взятой за основу, создавались новые существа. Одни — огромные, покрытые бронёй, с горящими глазами — предназначались для войны. Другие — маленькие, юркие, с цепкими пальцами и большими глазами — для работы в тесных тоннелях.

— Проект «Урук», — голос звучал ровно, беспристрастно. — Ударные био-конструкты. Предки орков.

— Проект «Норр», — вторил другой голос. — Технические норники. Предки гоблинов.

Грым хотел возмутиться, закричать, что это неправда, что орки и гоблины — такие же расы, как и все, но слова застряли в горле. Потому что он видел. Видел своими глазами, как их создавали. Как программировали. Как придавали форму.

— Они... они не знают, — прошептал он. — Они не помнят.

— Никто не помнит, — ответил голос. — Память — это бремя, которое мы решили не возлагать на них. Они должны были жить, а не знать о своём происхождении. Но время пришло. Тьма возвращается. И те, кто был создан как инструмент, должны вспомнить, чтобы стать чем-то большим.

Грыма затошнило. Не физически — здесь у него не было тела, — а где-то в самой глубине сознания. Информация хлестала через край, переполняла, грозила разорвать его изнутри. Он пытался закрыться, но знание текло, текло, не останавливаясь.

А потом пришла Чума.

Это было страшнее любых кошмаров. Он видел, как свет в глазах Высоких начинал меркнуть, сменяясь безумным, багровым огнём. Как прекрасные лица искажались гримасами боли, как тела начинали мутировать, плавиться, превращаться в нечто чудовищное. Как города, ещё минуту назад полные жизни, охватывал хаос.

Крики. Тысячи криков, сливающихся в один сплошной, невыносимый стон. Запах горелой плоти. Вкус пепла на языке.

Грыма вырвало. Он не знал, как это возможно — его здесь не было физически, но его вырвало. Желчью, болью, ужасом. Он корчился в пустоте, пытаясь отгородиться от этих образов, но они были повсюду. В нём самом.

— Хватит! — закричал он. — Хватит! Я не могу больше!

— Можешь, — ответил голос. — Ты должен. Ты — наш потомок. Ты — чище, чем они. Ты выдержишь.

Он видел, как те, кто ещё сохранял рассудок, принимали последнее решение. Они заводили в капсулы своих обезумевших сородичей, запечатывали их, обрекая на вечный сон. Другие, самые сильные, спускались в Зал Пробуждения, в этот самый зал, и ложились в саркофаги добровольно, чтобы сохранить хотя бы тела, даже если разум будет утерян.

Последний из них — высокий, с серебристыми волосами и глазами, полными бесконечной усталости — остановился у порога капсулы. Он обернулся, и на мгновение Грыму показалось, что Древний смотрит прямо на него. Сквозь тысячелетия. Сквозь толщу камня и времени.

— Ты... — прошептали его губы. — Ты пришёл. Я знал. Я верил.

— Кто ты? — спросил Грым, и голос его прозвучал отчётливо, хотя рта он не открывал.

— Я — Террекс. Инженер. Строитель. Один из тех, кто создавал этот мир. А теперь... теперь только голос. — Он улыбнулся — грустно, но светло. — Ты чист. Ты не искажён эфиром. Ты — потомок, сохранивший способность к чистому восприятию. Ты можешь стать связующим звеном между миром живых и нашим наследием. Хочешь ли ты узнать правду?

Грым молчал. Всё, что он только что увидел, всё ещё крутилось перед глазами, вызывая тошноту и головокружение. Он чувствовал, как знание распирает его изнутри, грозя разорвать на части.

— Я... — голос его дрогнул. — Я боюсь. Я боюсь, что не выдержу. Что сломаюсь.

— Ты уже выдержал, — ответил Террекс. — Ты прошёл через бурю. Ты увидел то, что ломает даже сильных. И ты всё ещё здесь. Ты всё ещё спрашиваешь. Значит, ты сильнее, чем думаешь.

— Но зачем мне это? — Грым почти кричал. — Зачем мне знать всё это? Я просто хочу вернуться к отцу! К Лексу! Я хочу...

— Ты хочешь помочь им, — перебил Террекс. — Я вижу это в тебе. Ты хочешь защитить их. И знание — единственное оружие, которое способно на это. В этом городе, в его хранилищах, покоится оружие, способное противостоять самим богам. «Звёздное железо» — металл, выплавленный из упавших звёзд. Он разрывает связь аватара с божеством. Ты должен найти его. Ты должен отдать его Наследнику.

— Лексу?

— Да. Тому, кто носит браслет. Тому, кто видит суть эфира. Он — ключ. Но одному ему не справиться. Ему нужен тот, кто знает. Тот, кто видел.

Грым сглотнул. Во рту было горько. Но страх... страх немного отступил. Уступил место чему-то другому. Ответственности.

— Я сделаю, — сказал он. — Я найду. Я отдам.

— Значит, ты готов.

Поток знаний обрушился на него снова, но теперь это было иначе. Не хаотичная лавина, а чёткая, структурированная информация. Карта города. Путь к хранилищу. Схемы защиты. Принципы действия «звёздного железа». Всё это ложилось в память, как чертежи в голову опытного мастера — чётко, ясно, навсегда.

А потом поток иссяк.

Грым стоял на коленях в центре зала, уронив голову на грудь. Тело ломило, мысли путались, но в голове, кристально чётко, отпечаталась карта. Маршрут. Туда, где лежало оружие.

— Помоги... Наследнику... — прошелестел голос Террекса, слабея с каждым словом. — Он... один... может не справится... Ему нужен... тот, кто... поддержит... тот, кто... выдержал...

— Я помогу, — прошептал Грым, поднимая голову. По щекам текли слёзы, смешиваясь с кровью, засохшей на лице. — Клянусь. Я помогу.

— И.. пусть... металл... предков... направляет... твой... путь...

Кристалл мигнул в последний раз и погас. Свет, наполнявший его грани, исчез, и он превратился в обычный, мёртвый камень.

Тьма сгустилась вокруг, но теперь она не пугала. Грым знал, что во тьме есть свет. И этот свет — внутри него.

Он поднялся, пошатываясь, чувствуя, как дрожат ноги, как ноет каждая мышца, как пульсирует боль в висках. Подошёл к Писку. Дроид слабо замигал, его манипуляторы зашевелились.

— Друг... ты... вер... нул... ся...

— Вернулся, — Грым улыбнулся сквозь слёзы. — И теперь я знаю, куда идти. Нам нужно в хранилище. Там есть оружие. То, что нужно Лексу.

— Лекс... — Писк попытался приподняться, но не смог. — Друг... Лекс... хороший...

— Хороший, — согласился Грым. Он подхватил дроида на руки, прижимая к груди. Писк был лёгким, почти невесомым. — Отдохни. Я донесу.

Он двинулся к выходу из зала, но на пороге остановился. Обернулся.

Ряды саркофагов уходили в темноту, и в каждом покоилось тело. Тысячи тел. Тысячи жизней, принесённых в жертву ради будущего.

— Я не подведу, — сказал Грым громко, и голос его эхом заметался под сводами. — Я сделаю всё, чтобы вы не зря легли в эти гробы. Клянусь Горном и Наковальней. Клянусь своим родом.

Ответа не было. Только гул где-то глубоко внизу, под ногами, да слабый свет от кристаллов на стенах, загоревшихся вновь, провожая его в путь.

Он вышел.

Коридоры встретили его привычной тишиной. Но теперь эта тишина была другой — не давящей, а успокаивающей. Словно сам город признал его своим, принял, перестал быть чужим и враждебным.

Грым шёл, прижимая к груди спящего дроида, и думал об отце. О том, как Кор-Дум, нахмурив брови, рассматривал бракованную деталь и говорил: «Металл помнит, сынок. Он помнит каждый удар. Если будешь бить со злостью, он треснет. Если с любовью — выдержит».

Он думал о Лексе. О его спокойной уверенности, о его вере в то, что даже самый сложный механизм можно починить, если понять, как он работает. О его глазах, в которых всегда, даже в самые страшные минуты, горел огонь. Тот самый огонь, который теперь горел и в нём самом.

Он думал о Писке. О маленьком, сломанном дроиде, который стал ему другом. Который доверился ему, пошёл за ним, не побоялся.

— Я вернусь, отец, — прошептал Грым в темноту. — Я вернусь, и ты увидишь. Я не просто ученик. Я — Грым, сын Кор-Дума. Я видел то, что не видел никто из живущих. И я сделаю всё, чтобы спасти наш мир.