Писк замигал чаще, его манипуляторы бессильно скребли по полу. Но он не отключался. Держался. Ради него.

Воздух вокруг вдруг загустел.

Грым почувствовал это раньше, чем увидел — волоски на руках встали дыбом, в ушах зазвенело, знакомый холодок пробежал по позвоночнику. Эфирная буря. Но не та, что приходила раньше — слабая, далёкая. Эта рождалась прямо здесь, в этом зале, питаемая энергией тысяч спящих тел и пульсирующим сердцем — кристаллом в центре.

— Нет, — прошептал Грым. — Только не сейчас. Я не могу... я не уйду.

Он вцепился в амулет на шее — фигурку молота, подарок отца. Металл обжигал пальцы. Или это от холода? Он уже не различал.

Реальность поплыла.

Отец стоял прямо перед ним.

Настоящий, живой — с закопчённым фартуком, с молотом в руке, с тем самым выражением лица, которое появлялось у него, когда Грым приносил удачную находку. Только глаза были не отцовские. Чужие. Пустые.

— Сынок, — сказал Кор-Дум, и голос его звучал искажённо, с металлическим эхом. — А я тебя ищу. Всё ищу. Думал, ты погиб. А ты тут... с железкой возишься?

— Отец... — Грым шагнул к нему, но наткнулся на невидимую преграду. — Это не ты. Это буря. Я знаю.

— Не я? — Кор-Дум усмехнулся, и усмешка эта была страшной — чужой, незнакомой. — Конечно, не я! Настоящий отец там, наверху, головой об стены бьётся, а ты здесь прохлаждаешься! Ты думаешь, он поверит, что ты его не бросил? Он будет ненавидеть тебя! Презирать!

— Замолчи!

— Или думаешь, Лексу есть до тебя дело? — рядом с Кор-Думом возникла вторая фигура. Лекс — такой, каким Грым его запомнил, но с пустыми, мёртвыми глазами. — Ты для него — всего лишь ученик. Один из многих. У него теперь Айрин, Зураб, целая армия. А ты кто? Щенок, который заблудился в подземельях. Ты ему не нужен.

— Это неправда! — закричал Грым. — Лекс... он... он хороший! Он меня искал!

— Искал? — Лекс рассмеялся — холодно, механически. — Я искал только способ попасть в это место. А ты — случайность. Неудачный эксперимент.

Грым зажмурился изо всех сил. Сжал амулет так, что металл впился в ладонь, до крови. Представил лицо отца — настоящее, доброе, с лучиками морщин у глаз, когда тот смотрел на его первые, неуклюжие поделки. Вспомнил запах кузницы — смесь угля, пота и раскалённого металла. Вспомнил, как отец, положив тяжёлую руку ему на плечо, говорил: «Металл помнит, сынок. Если будешь бить со злостью, он треснет. Если с любовью — выдержит».

Он вцепился в это воспоминание, как утопающий вцепляется в обломок корабля. Он не даст буре сломать его. Он выдержит. С любовью.

— Вы не настоящие, — прошептал он, разлепив веки. — Вы просто эхо. Я знаю, кто я. Я — Грым, сын Кор-Дума. Меня ждут. Я вернусь.

Иллюзии дрогнули, поплыли, растворились в воздухе, оставив после себя лишь горький привкус озона на языке.

Но буря не отступала. Она только набирала силу.

Грым чувствовал, как давление нарастает. Виски сдавило так, что, казалось, череп сейчас треснет. Из носа потекла кровь — горячая, солёная, заливающая губы, капающая на грудь. Из ушей — тонкие струйки, смешанные с какой-то прозрачной жидкостью. Он стоял на коленях посреди зала, сжимая голову руками, и боролся. Боролся с желанием закрыть глаза и провалиться в эту пульсирующую, зовущую темноту, которая обещала покой. Вечный, абсолютный покой без боли, без страха, без одиночества.

— Не-ет... — прохрипел он, и слюна с кровью брызнула изо рта.

В ушах зазвучали голоса — сотни, тысячи голосов, сливающихся в один сплошной, невыносимый гул. Они звали его, манили, обещали... что-то. Он не разбирал слов, но чувствовал: если он поддастся, если хоть на мгновение перестанет сопротивляться, они заберут его. Навсегда.

«Держись, Грым».

Голос Лекса. Спокойный, уверенный. Не тот, из иллюзии, а настоящий — из памяти.

«Ты способный ученик. Я в тебя верю».

И тепло в груди, то самое, что поселилось в нём после встречи с кристаллом-учителем, вдруг вспыхнуло с невероятной силой. Оно растеклось по телу, вытесняя холод, вытесняя боль, вытесняя сам страх. Оно не было просто «силой» — оно было памятью. Памятью о тех, кто верил в него. Об отце, о Лексе, о Писке. Обо всех, кто ждал его наверху.

Грым открыл глаза.

Буря стихала. Воздух переставал вибрировать, видения таяли, и только слабое эхо да звон в ушах напоминали о том, что только что произошло. И ещё — кровь на лице, на руках, на груди. И дикая, выматывающая слабость во всём теле.

Он поднялся на ноги, пошатываясь, вытер лицо рукавом, но кровь продолжала сочиться. Писк лежал у его ног, его единственный глаз потух, манипуляторы безжизненно повисли. Но когда Грым коснулся его, дроид слабо мигнул.

— Друг... — прошелестел он. — Ты... живой...

— Живой, — Грым погладил холодный металл. — Отдохни. Я скоро.

Он подошёл к центральному кристаллу.

Теперь, когда буря отступила, он видел его яснее. В глубине, за переливающимися гранями, угадывались очертания чего-то... нет, не лица. Скорее, структуры. Сложной, невероятно красивой сети из света и тьмы, сплетённой в причудливый узор. И этот узор пульсировал в такт его сердцу.

Грым протянул руку и коснулся кристалла.

Мир исчез.

Он падал.

Нет, не падал — летел сквозь бесконечный коридор из света, и стены его были сотканы из цифр, символов, образов, которые проносились мимо с такой скоростью, что глаз не успевал их уловить. Где-то далеко впереди пульсировал источник света, и Грым летел к нему, чувствуя, как с каждым мгновением становится легче, свободнее, словно сбрасывает с плеч груз, который тащил всю свою короткую жизнь.

Потом свет вспыхнул, и он оказался... везде.

— Ты пришёл, — голос звучал прямо в голове, но не один, а словно хор, тысячи голосов, слитых воедино. — Ты почти чист. Почти. Но достаточно ли ты чист, чтобы нести эту ношу?

Грым попытался ответить, но не смог — у него не было рта, не было тела. Он был просто точкой сознания в этом бесконечном пространстве.

— Кто ты? — спросил он мысленно.

— Мы — то, что осталось. Память. Совесть. Знание. Ты называешь нас Архитектором Нулевым. Мы храним то, что должно быть передано. Но прежде чем передать, мы должны знать, кому передаём.

Перед ним (или внутри него) вспыхнул образ. Он увидел себя со стороны — маленького, перепачканного дворфа с горящими глазами. Увидел свои страхи, свои сомнения, свою боль. Увидел отца, Лекса, Писка. Увидел всё, что он любил и что боялся потерять.

— Ты боишься, — констатировал голос. — Боишься не справиться. Боишься, что те, кого ты любишь, отвернутся от тебя. Боишься, что знания сломают тебя.

— Да, — ответил Грым. — Боюсь.

— Хорошо. Страх — не трусость. Страх — это осознание цены. Тот, кто не боится, не понимает, что может потерять. А ты понимаешь. Это уже отличает тебя от многих.

Образ сменился. Грым увидел город. Огромный, прекрасный город, парящий в небе, с башнями из света и мостами из чистой энергии. По улицам ходили они — Высокие, Стройные, с удлинёнными черепами и глазами, горящими мудростью. Они смеялись, разговаривали, творили. Прямо на глазах один из них взмахнул рукой, и из пустоты материализовалось здание — целое, законченное, прекрасное.

«Это Аэтерии», — понял Грым. — «Те, от кого произошли эльфы».

— Они были нашими создателями? — спросил он.

— Они были нашими старшими братьями, — ответил голос. — Мы — Террексы — были младшими. Мы строили, они — мыслили. Мы ковали, они — творили. Вместе мы создавали этот мир. А потом пришла Чума.

Картина сменилась.

Он увидел недра земли. Глубоко, там, где даже дворфы не рыли своих штолен, кипела работа. Коренастые, мощные фигуры с тяжёлыми кирками вырубали из скалы идеально ровные блоки, и блоки эти светились изнутри тёплым, золотистым светом. Другие, склонившись над чертежами, спорили о чём-то, тыча пальцами в сложные схемы. Рядом, в огромных печах, плавилась руда, и металл, выходящий из форм, был совершенен.

— Это вы, — сказал Грым. — Террексы.