Клык опустился на колени перед могилой. Холмик был свежим, земля ещё не успела как следует промёрзнуть. На камне, грубо вытесанном, светился Знак Символа, вырезанный кем-то из товарищей.

— Прости, парень, — заговорил Клык. Голос его, обычно твёрдый и резкий, сейчас звучал глухо, срывался. — Я не уберёг. Я должен был заметить засаду раньше. Должен был... — Он сжал кулаки. — Я командир разведки, мать твою. Я за всех вас отвечаю. А ты...

Он замолчал, уставившись в одну точку.

— Но я отомщу за тебя, — сказал он наконец. — Клянусь. Вэл'Шан у нас в плену, это уже хорошо. Но бароны... Валтар, Селена, Крейн... они все заплатят. За тебя, за Степана, за Лазаря, за всех. Я лично перережу их, как скотов. Обещаю.

Ветер тронул его волосы, шевельнул полу куртки. Где-то в горах ухнула сова.

Клык постоял ещё немного, потом развернулся и пошёл вниз, не оглядываясь. Он не видел, что за ним наблюдают.

Айрин стояла в тени большого валуна, прижавшись спиной к холодному камню. Она вышла подышать — в комнате было душно, мысли не давали покоя. Увидела Клыка, когда он поднимался на холм, и решила не мешать.

Она смотрела, как он говорит с могилой, как сжимает кулаки, как уходит. И в ней, в самой глубине, что-то отзывалось на эту боль. Своя боль, ингрийская, смешивалась с чужой, и от этого становилось только тяжелее.

Она не пошла за ним. Просто стояла, глядя на могилы, на луны, на горы, и думала о том, что война только начинается. И что в этой войне погибнет ещё много таких, как Малой.

Шило пришёл через час.

К этому времени луны уже перевалили зенит и клонились к закату. Стало ещё холоднее, дыхание превращалось в пар, иней покрывал камни и сухую траву.

Шило ковылял, прихрамывая сильнее обычного. Рана на плече, полученная ещё в первом бою, ныла, нога затекала, но он не обращал внимания. Он просто должен был прийти.

Могила Малого была крайней во втором ряду. Шило остановился перед ней, долго смотрел на камень со знаком, потом опустился на корточки.

— Эх, Малой, — тихо сказал он. — Я всё шутил, а ты слушал. Теперь некому будет слушать.

Он помолчал, глядя куда-то в сторону.

— Помнишь, как я тебя учил арбалет заряжать? Ты тогда всё время пальцы прищемлял. Я ржал, а ты злился. А потом научился — и стал стрелять лучше меня. Я гордился, парень. Честно.

Ветер качнул сухую траву на могиле.

— А ещё помнишь, как мы в таверне «Пьяный гоблин» сидели, и ты сказал, что хочешь стать великим сталкером? Найти артефакт, который изменит мир? Я тогда посмеялся, сказал: «Сначала научись штаны не терять». А ты серьёзно так посмотрел и сказал: «Я серьёзно, дядь Шило. Я хочу, чтобы меня запомнили». — Голос его дрогнул. — Запомнили, Малой. Тебя запомнили. Всех вас запомнили.

Он поднялся, тяжело опираясь на здоровую руку.

— Прощай, парень. Там, куда ты ушёл, пусть будет тепло. И пусть там будут гоблины, которые не воруют штаны.

Он развернулся и, прихрамывая, побрёл вниз.

Комната Лекса и Айрин.

В комнате было тихо и тепло. Кристальный светильник на стене горел вполсилы, заливая помещение мягким, уютным светом. Айрин спала на лежанке, укрытая овечьими шкурами, — вымоталась за этот бесконечный день до такой степени, что организм просто отключился. Дыхание её было ровным и спокойным, лицо во сне разгладилось, и сейчас она казалась почти девочкой — той самой принцессой Ингрии, которой никогда не суждено было стать просто девочкой.

Лекс сидел рядом на табурете, глядя на неё.

Он не мог уснуть.

Мысли роились в голове, как потревоженные пчёлы. Вэл'Шан, боги, Наследники, могилы на холме... Триста двенадцать имён. Триста двенадцать жизней, оборванных за один день. Лица, имена, голоса. Вацлав, который всегда улыбался. Щит, который прикрывал всех. Фёкла, девушка-разведчица, сгоревшая в магическом пламени. Остап, улыбавшийся даже со стрелой в плече.

Зачем они пошли за мной? — думал Лекс. — Зачем верили? Зачем умирали?

Ответа не было.

Он смотрел на Айрин, на её спокойное лицо, и думал о том, что завтра снова придётся считать патроны, планировать разведку, думать о будущем. А сейчас — сейчас надо было хоть чем-то занять голову, чтобы не сойти с ума от этих имён, от этих лиц, от этой тишины внутри. Чтобы не начать считать, сколько ещё таких ночей впереди, сколько ещё имён придётся читать.

Он закрыл глаза и сосредоточился.

Представил себе генератор в соседнем зале — большую, гудящую махину, которую они подключили к системам базы месяц назад. Представил его схему — Лекс видел её сотни раз, чертил, изучал, чинил. А потом мысленно потянулся к нему.

На мгновение — на долю секунды — он увидел.

Не просто схему, не просто чертёж. Он увидел, как энергия течёт по проводам, пульсирует в кристаллах-накопителях, переливается из одного контура в другой. Увидел слабые места, где проводка уже начала изнашиваться, где контакты окислились. Увидел, как можно это исправить, какой инструмент взять, в какой последовательности действовать.

А потом боль взорвалась в затылке.

Острая, режущая, как удар ножом. Лекс зашипел сквозь зубы, схватился за голову. На мгновение потемнело в глазах, к горлу подступила тошнота.

— Наследник, — раздался в голове голос Архитектора. — Обнаружена критическая перегрузка ментальных каналов. Эфирная интоксикация увеличилась на 12%. Настоятельно рекомендую прекратить попытки удалённого доступа до полного восстановления.

— Понял, — прошептал Лекс, вытирая выступившую на лбу испарину.

«Тренируйтесь дозированно, — добавил Архитектор. — Ваш потенциал велик, но ваше тело всё ещё человеческое. Эфирная интоксикация может быть фатальной при превышении допустимых норм. Рекомендуемый режим: не более трёх попыток в сутки длительностью до тридцати секунд».

— Спасибо, — усмехнулся Лекс. — Успокоил.

Он опустил руки, откинулся на спинку табурета. Голова гудела, перед глазами всё ещё плавали цветные пятна. Но мысли — те самые, тяжёлые, липкие — никуда не делись. Они просто затаились, ждали своего часа. Попытка сбежать в работу провалилась. Боль вернула его в реальность, но не принесла облегчения.

Лекс посмотрел на Айрин. Она спала, чуть нахмурившись во сне, будто даже там, в забытьи, её что-то тревожило.

Он осторожно, стараясь не разбудить, лёг рядом, прижался к ней. Её тепло — живое, настоящее — проникало сквозь одежду, сквозь кожу, туда, где всё ещё ныла боль от перегрузки, где всё ещё кричали триста двенадцать имён.

Айрин во сне что-то пробормотала, повернулась и обняла его, прижимаясь крепче.

Лекс закрыл глаза.

На этот раз сон пришёл быстро.

Рассвет.

Над холмом с могилами занимался рассвет.

Серый, холодный, неохотный. Солнце выползало из-за гор, цепляясь лучами за острые пики, и медленно заливало мёрзлую землю бледным светом.

Триста двенадцать могил молчали. Ветер шевелил сухую траву, перекатывал мелкие камешки. Где-то внизу, в лагере, уже начали просыпаться люди — слышались приглушённые голоса, лязг металла, детский плач.

Жизнь продолжалась.

А на холме было тихо. Только ветер, да луны, которые всё ещё нехотя уползали за горизонт, да камень с высеченным Знаком Символа на каждой могиле.

Имена. Триста двенадцать имён.

Они останутся здесь навсегда.

Имена погибших гномов (по кланам):

Клан Камнерожденных:

Торкель, сын Бёрка — семидесяти лет, ученик кузнеца, мечтал стать мастером. Погиб при обвале, прикрывая молодых.

Клан Глубинных Странников:

Стурла, сын Хеймира — триста сорок лет, ветеран Великого Похода. Погиб, заслонив собой троих товарищей от магического удара.

Клан Стального Молота:

Ингвар, сын Альвиса — сто двадцать лет, надёжный боец, молчаливый и спокойный. Погиб от шальной стрелы в самом конце боя, когда уже помогал выносить раненых.

Клан Красного Камня (примкнувшие к отряду Кор-Дума):

Хермод, сын Торгнира — двести лет, искусный камнерез. Разорван осколками снаряда.