Она запела. Голос её, чистый и высокий, полился над могилами, над горами, над застывшим в скорби миром.

«Ой, да по северным кручам, по каменным тропам,

Шли дружинники в бой после сечи.

За спиною — щиты, в руках — крепкий лук,

А на сердце — ни радости, ни встречи.

Ой, да встретила их в чистом поле беда,

Чёрным вороном над головой закружила.

Не вернуться им в отчий дом никогда,

Только память о них след свой не остыла.

А над Ингрией-рекой туманы плывут,

Ветры стонут в разорённых селеньях.

Кто погиб — те теперь в вечном строю,

Кто остался — тот в новых сраженьях...»

Она пела, и люди подхватывали — сначала тихо, неуверенно, потом громче, и вот уже сотни голосов слились в едином, скорбном, но не безнадёжном песнопении. В этом пении не было причитаний — была гордость за тех, кто погиб, и обещание живым продолжить их дело.

Когда песня стихла, Серафима снова подняла амулет.

— Кователь, Великий Кузнец, прими души павших в свою вечную кузницу, — произнесла она уже на общем языке, завершая обряд. — Перекуй их боль и страдания в покой. Пусть молот Твой выкует им вечный покой.

Ветер стих на мгновение. Потом завыл снова — ещё сильнее, ещё отчаяннее.

Настала очередь Лекса.

Он стоял перед могилами, сжимая в руке лист бумаги — длинный, исписанный мелким почерком. Список имён. Триста двенадцать имён людей, которые ещё вчера дышали, смеялись, ругались, мечтали. Которые верили в него. Которые пошли за ним.

Бумага дрожала в пальцах.

Лекс поднял голову, посмотрел на небо, на горы, на людей. Сделал глубокий вдох. И начал читать.

— Аверьян, — голос его звучал глухо, но твёрдо. Каждое слово падало в тишину, как камень в воду. — Богдан. Бронислав. Вацлав. Власий.

Он читал медленно, стараясь не пропустить ни одного имени. За каждым вставало лицо. Вацлав — молодой парень из Механоса, который всегда улыбался, даже когда было страшно. Бронислав — старый шахтёр с руками, похожими на коряги, молчаливый, надёжный. Власий — тот самый, что в первую вылазку тащил на себе раненого товарища полдня, а потом отказывался от благодарности.

— Гаврила. Горислав. Данимир. Доброгнев. Дражко.

Гаврила погиб в самом начале, когда первый залп «Крох» накрыл группу магов. Осколок перебил ему горло, и он умер быстро, даже не успев понять, что случилось. Горислав — его друг детства — сходил с ума от горя, но продолжал стрелять, потому что не мог иначе. Потом его самого ранило в плечо, и сейчас он лежал в лазарете с температурой и бредом.

— Елизар. Ждан. Желько. Захарий. Златан.

В толпе, среди женщин, кто-то зарыдал в голос. Высокий, пронзительный звук, от которого у Лекса свело скулы. Он не поднял головы. Продолжал читать.

— Ивор. Игнатий. Казимир. Ладислав. Любомир.

Кор-Дум стоял чуть поодаль, рядом с Бруном и гномами из своего отряда. Их погибло немного — двенадцать человек, но для дворфов, где каждый на счету, это была тяжёлая потеря. Кор-Дум смотрел на три свежих могилы в дальнем конце ряда — там, где хоронили его сородичей.

Торкель из клана Камнерожденных был молодым, совсем ещё мальчишкой по дворфийским меркам — всего семьдесят лет. Он мечтал стать кузнецом, как Кор-Дум, и целыми днями торчал в мастерской, задавая вопросы. Стурла из клана Глубинных Странников, наоборот, был старым ветераном, помнившим ещё Великий Поход. Он ворчал на всех, но в бою прикрывал молодых, и погиб, заслонив собой троих. Ингвар из клана Стального Молота... Ингвар был просто хорошим парнем, молчаливым и надёжным, каких много, но без которых мир становится пустее.

Брун стоял рядом, положив тяжёлую руку на плечо Кор-Дума. Он не плакал — старый дворф разучился плакать сотни лет назад. Но когда Лекс назвал имя Ингвара, Брун вздрогнул и сжал плечо Кор-Дума так, что костяшки побелели.

— Кланы не забудут вас, — прошептал он одними губами. — Ваши имена высекут в Камне Памяти. Клянусь Горном.

— Милан. Милован. Нектар. Огнен. Остап.

Зураб стоял у края толпы, отдельно от всех. Его топор был зачехлён, руки висели плетьми, лицо казалось высеченным из камня. Но когда Лекс назвал имя Остапа, он вздрогнул, и в глазах его, обычно мрачных и пустых, мелькнуло что-то живое.

Остап. Молодой парень из ингрийского отряда, тот самый, что всегда находил нужное слово, чтобы подбодрить товарищей. Тот, что улыбался даже тогда, когда эльфийская стрела торчала из его плеча. Он погиб в самом конце, когда уже всё было кончено. Какая-то шальная стрела, добивающая, нашла его, когда он помогал выносить раненых.

— Не уберёг, — прошептал Зураб одними губами. — Прости, парень.

— Прокоп. Радим. Ратко. Светозар. Спиридон.

Прокоп — не тот, старый ветеран, который ворчал на гоблинов, а другой, молодой, из отряда Клыка. Он погиб, когда полез в самое пекло, спасая раненого товарища. Товарища спасти не успел, и сам остался там. Клык, когда узнал, долго молчал, потом ушёл куда-то в темноту и вернулся только через час, ни слова не говоря.

— Станимир. Тихомир. Траян. Ульян. Фёкла.

Женщина в толпе — мать Фёклы, девушки, которая пошла в разведку вместе с мужчинами и не вернулась — закричала так, что у Лекса на мгновение прервался голос. Кто-то подхватил её, удержал, не дал упасть. Крики стихли, превратились в тихие, надрывные всхлипывания.

— Хвалимир. Цветан. Часлав. Шимон. Щит.

Щит. Его так и звали — Щит. Потому что он всегда был впереди, всегда прикрывал. Огромный детина с добрыми глазами, который ни разу ни на кого не повысил голоса, но в бою становился стеной. Он погиб, когда на него рухнула скала. Наверное, даже не почувствовал боли. Наверное, это к лучшему.

Лекс читал, и каждое имя отзывалось в груди тупой, ноющей болью. Список не кончался. Бумага шелестела на ветру, пальцы коченели, но он продолжал.

— Юрий. Ян. Яромир. Ярополк.

Последние четыре. Он произнёс их почти шёпотом, но в тишине, нависшей над холмом, каждое слово прозвучало отчётливо.

Закончил. Опустил руку.

Тишина стояла такая, что слышно было, как ветер шевелит сухую траву на могилах, как где-то внизу, в лагере, плачет ребёнок, как потрескивают факелы, освещающие этот страшный холм.

Серафима подняла амулет над головой. Кристаллы в нём вспыхнули — ярко, ослепительно, на миг озарив всё вокруг призрачным светом. А потом погасли.

— Души их приняты, — тихо сказала она. — Они ушли в вечную кузницу. Им больше не больно. Им больше не страшно. Они свободны.

Люди начали расходиться.

Медленно, неохотно, будто не в силах оторваться от этого места, от этих могил, от этих имён. Кто-то падал на колени перед свежими холмиками, прижимался лицом к мёрзлой земле. Кто-то просто стоял, опустив голову, и беззвучно шевелил губами — молился, прощался, обещал.

Клык увёл своих сталкеров. Шило плёлся сзади, прихрамывая сильнее обычного, и не шутил. Впервые за всё время он не шутил.

Кор-Дум и Брун ушли последними из гномов, унося с собой память о Торкеле, Стурле и Ингваре. Брун остановился у их могил, провёл рукой по камню с высеченным Знаком, и тихо произнёс:

— Baruk Khazâd! Khazâd ai-mênu! — Топоры дворфов! Дворфы, вперёд! — Это был боевой клич, но сейчас он звучал как прощание.

Освобождённые рабы уходили последними. Они держались кучно, словно боясь рассыпаться поодиночке, и всё оглядывались на могилы — туда, где теперь лежали те, кто мог бы стать им братьями, если бы судьба дала им больше времени. Женщина с тряпицей, та самая, что вчера ещё была рабыней в обозе, остановилась на краю холма, прижала руку к груди и что-то прошептала — может, молитву, может, просто прощание. Потом догнала остальных, и они растворились в темноте.

Лекс остался один.

Он стоял у могил, сжимая в руке помятый, влажный от пота и слёз список. Бумага намокла, чернила расплылись, некоторые имена можно было разобрать с трудом. Но он помнил их все. Все триста двенадцать.