— Я знаю. — Он осторожно коснулся её плеча. — Прости, что не уберёг.

— Ты уберёг. Главное. Мы живы.

Она не дала ему договорить. Поцеловала — жадно, отчаянно, словно пытаясь напиться им, убедиться, что он реален, что он здесь.

Он ответил. Притянул её ближе, чувствуя, как бьётся её сердце — быстро, часто, как у пойманной птицы.

За стенами лазарета слышались крики, стоны, ругань — там продолжалась жизнь, продолжалась война. Но здесь, в этом маленьком островке тишины, было только двое. Только они.

Эльф

Когда бой затих, начали собирать раненых и убитых. Зураб помогал выносить тела с поля боя — не потому, что кто-то приказал, а потому что не мог сидеть без дела. Руки должны были быть заняты, иначе мысли начинали есть изнутри.

Он подошёл к груде тел, которую сгрузили у входа в ущелье. Сталкеры уже начали разбирать её, отделяя своих от чужих. Зураб помог вытащить тело молодого эльфа.

Эльф был совсем юным. Лет семнадцать на человеческий счёт, не больше. Лицо, искажённое предсмертной мукой, залитое кровью, с застывшими в ужасе глазами, вдруг... напомнило Зурабу сына.

Тот же разлёт бровей. Та же линия губ. То же выражение — словно он не понимает, почему мир вдруг стал таким жестоким.

Зураб замер. Топор, который он сжимал в руке, дрогнул.

Внутри боролись два чувства. Многолетняя, выжженная в сердце ненависть, питавшая его всё это время, — и что-то новое, незнакомое. То, что он не мог назвать, но что заставляло сердце сжиматься.

Он медленно, словно во сне, занёс топор над мёртвым телом.

Зачем? Мертвецу всё равно. Это жест бессильной злобы. Крик в пустоту.

Но топор не опускался.

Рядом кто-то тихо всхлипнул. Зураб обернулся.

Айрин стояла в двух шагах. В руках она держала окровавленную тряпку, лицо было в копоти и чужой крови, плечо перевязано. Она не говорила ни слова. Просто подошла и молча положила руку ему на плечо.

Это было простое, тёплое прикосновение. Человеческое. Живое.

И оно разбило оцепенение.

Зураб смотрел на топор, на эльфа, на свою руку. Потом перевёл взгляд на Айрин. В её глазах не было осуждения. Было понимание. И боль. Такая же, как у него.

Он опустил топор. Медленно, словно тот весил тонну.

Отвернулся и пошёл прочь, не сказав ни слова. Но этот момент изменил в нём всё. Ненависть, которая была его единственным спутником долгие годы, вдруг показалась ему... пустой. Бессмысленной.

Он шёл, не разбирая дороги, и думал о Любаве. О дочери, которую не спас. О жене, которую не уберёг. О сыне, который так и не родился.

А ещё — о том молодом эльфе. О его лице. О том, что у него, наверное, тоже была мать. И отец. И, может быть, сестра.

— Прости, — прошептал он в темноту. Сам не зная, к кому обращается.

Потери

Позже, когда Лекса перевели в командный пункт — небольшую палатку, наскоро разбитую у входа в ущелье, — он попросил принести список погибших.

Клык молча протянул ему мокрый от крови листок.

Лекс смотрел на цифры, и мозг инженера, привыкший к анализу, к систематизации, к холодному расчёту, машинально начал обработку данных. Он слышал свой собственный голос, словно со стороны:

— У нас осталось 947 боеспособных. Потери — около двадцати трёх процентов. Убито 278 человек. Ранено — 312, из них 89 тяжело. Приемлемо... для такого сражения.

Он не договорил. Слова застряли в горле, когда он увидел, как изменилось лицо Айрин.

Она смотрела на него с ужасом. Не на цифры — на него. На человека, которого любила, который вдруг стал чужим.

— Люди погибли, Лекс, — тихо сказала она. В её голосе не было злости. Только боль. — Наши люди. Друзья. А не юниты.

Лекс замер. Слова Айрин ударили его, как пощёчина. Он посмотрел на список. На имена. На знакомые имена.

Лазарь. Пётр. Павел. Степан. Егор. Пахом. И ещё десятки других. Те, с кем он ел, с кем спал в одной пещере, кого учил обращаться с оружием. Люди, которые верили в него. Которые пошли за ним.

Их больше нет.

Внутри что-то перевернулось. Холодок рациональности, который помогал ему выживать, вдруг показался предательством. Он вспомнил лица этих людей. Как Лазарь шутил у костра, как Пётр и Павел всегда держались вместе, как Степан молча чистил свой арбалет... Их больше нет. И никогда не будет.

— Костя? — вдруг спросил он, заметив, что этого имени в списке нет.

Клык мрачно вздохнул:

— Жив пока. Но... плох. В капсуле. Агафья сказала, если до утра доживёт, может, выкарабкается. Торгрим оглох на одно ухо, Олафу плечо перевязали. А Костя... сам виноват, конечно, но всё равно жалко парня.

Лекс сжал зубы. Костя. Молодой, глупый, горячий. Тот самый, что взорвал учебный глушитель. Тот, кого он отправил к дворфам «на перевоспитание». Если он умрёт — это будет на его совести.

Он снова посмотрел на список. На эти сухие цифры, за которыми стояли живые люди. И вдруг почувствовал, как к горлу подступает ком.

— Ты прав, — глухо сказал он, глядя на Айрин. — Прости. Я... я не то хотел сказать. Я просто... — Он замолчал, сглотнул. — Я не хочу привыкать к этому. К тому, что люди умирают, а я считаю проценты. Но если я не буду считать, мы проиграем. Пойми.

— Я понимаю, — тихо ответила Айрин. — Но не забывай, что за каждым процентом — чья-то жизнь. Чья-то боль. Чья-то мать, жена, дети.

— Я помню. — Он взял её за руку. — Обещаю.

Они сидели молча, глядя друг на друга. В палатке было тихо, только снаружи доносились приглушённые звуки — там, в темноте, люди залечивали раны, хоронили убитых, делили трофеи. Жизнь продолжалась.

— Знаешь, — вдруг сказала Айрин, — в Ингрии говорят: «Кузнец, который видит в людях только металл, сам становится железом». Не дай этому случиться с тобой.

Лекс посмотрел на свои руки. В крови, в грязи, в чужой смерти.

— Постараюсь, — ответил он. — Ради тебя. Ради всех.

Рассвет

Над ущельем занимался рассвет.

Серый, холодный, дымный. Солнце нехотя выползало из-за гор, освещая картину страшной бойни.

Ущелье было завалено трупами. Они лежали грудами, вперемешку — эльфы, гномы, люди, дракониды, орки. Кровь залила камни, застыла чёрными лужами, смешалась с грязью, с остатками снега. Вонь стояла невыносимая — смрад смерти, разорванных внутренностей, горелого мяса, рвоты и испражнений тех, кто умирал в муках. Обгоревшие тела магов, сожжённых собственными заклинаниями, дымились, распространяя приторный, тошнотворный дух палёного мяса. Замёрзшие трупы, пронзённые ледяными копьями, лежали в лужах талой воды.

Люди подсчитывали потери, собирали трофеи, добивали раненых врагов. Кто-то плакал над телом друга, кто-то просто сидел, уставившись в одну точку, не в силах осознать, что пережил эту ночь.

Но сквозь эту всеобъемлющую вонь смерти, медленно, нехотя, начинал пробиваться другой запах. Тонкий, живой — дым от костров, вокруг которых уже грелись уцелевшие; запах похлёбки, которую Агафья велела варить для раненых; запах мокрой от росы шерсти и разогретой смолы от факелов. Запах жизни, которая, назло всему, продолжалась.

В лазарете было тихо. Агафья сидела у регенерационной капсулы, в которой лежал Костя. Лицо парня было бледным, тело опутано трубками, но грудь медленно вздымалась — он дышал. Жил.

Торгрим с замотанной головой, Олаф с перевязанным плечом — они пришли проведать товарища. Молча стояли у капсулы, глядя на бледное лицо.

— Выживет? — спросил Торгрим.

Агафья пожала плечами:

— Кователь знает. Молодой, сильный. Если до завтра дотянет — должен выкарабкаться. Только вот... ноги... осколками сильно посекло. Хромать будет, если вообще ходить сможет.

Олаф положил здоровую руку на стекло капсулы:

— Держись, парень. Ты нам ещё нужен. Даже если хромой — в строй встанешь.

Торгрим молча кивнул.

Лекс, поддерживаемый Айрин, вышел из лазарета. Он смотрел на ущелье, на дым, на мечущихся внизу людей, и думал о том, что война не закончена. Это только начало.

Рядом стоял Зураб. Без топора, с пустыми руками, но с новым, ещё неосознанным выражением лица. Он смотрел куда-то вдаль, на горы, и молчал.