Рядом с ним, тощий и дрожащий от холода, ёрзал Прошка. Молодой, лет восемнадцати, с глазами, в которых ещё теплилась искра жизни, которую не смогли погасить ни голод, ни побои.

— Дядь Тихон, — зашептал Прошка, косясь на вход, где маячили фигуры стражников-людей (из самых презираемых, тех, кто пошёл в услужение к эльфам за лишнюю миску баланды). — А правда, что говорят? Что мы на войну идём? Что там, в горах, есть какой-то Лекс, который наших освобождает?

Тихон медленно повернул голову. Глаза его на мгновение ожили.

— Тише ты, оглашенный, — прошептал он, прикладывая палец к губам. — Услышат — и обоим конец.

— Да кто услышит? — Прошка махнул рукой в сторону входа. — Эти… Они только и делают, что дрыхнут на посту.

— Дрыхнут-то дрыхнут, а уши у них длинные, — Тихон покачал головой. — А про Лекса… слышал я. Ещё там, в замке Валтара, когда шестнадцать человек казнили. — Голос его дрогнул. — Один парнишка, совсем молодой, перед самой смертью как закричит: «Лекс придёт! Он всех вас убьёт!». И так крикнул, что у меня до сих пор в ушах стоит.

— Значит, правда?! — Глаза Прошки загорелись. — Он есть! И мы идём на него войной!

— Идём, — кивнул Тихон. — Слышал я, как стражники меж собой перетирали. Говорят, у него там целая армия. И големов он ворует, и магов убивает, как кур.

Прошка заёрзал ещё сильнее, в его голове, забитой голодом и страхом, вдруг зажглась яркая, обжигающая надежда.

— Дядь Тихон… а может… может, нам рвануть? Когда бой начнётся? Воспользоваться суматохой и — к нему? К своим?

Тихон долго молчал. Он смотрел на свои руки — узловатые, покрытые въевшейся грязью, с чёрными, поломанными ногтями.

— Если начнётся заваруха… — медленно, взвешивая каждое слово, заговорил он, — может, и рванём. Только не раньше. Сначала они, эти… — он кивнул в сторону выхода, — должны в бой ввязаться. А мы, если что, сзади… — Он понизил голос до едва слышного шёпота. — Ты главное, Прошка, глаза и уши держи открытыми. Смотри, куда ветер дует, где охрана слабее, где можно пройти незаметно. И молчи. Никому ни слова. Даже своим. Понял?

Прошка часто закивал, чувствуя, как в груди разгорается странное, давно забытое тепло. Надежда.

Песня, ставшая искрой

В той части лагеря, где стояли наёмники, жизнь кипела ключом. Здесь, у огромного костра, грелись и эльфийские солдаты, и дракониды, и люди, и даже несколько орков. Эль лился рекой, кто-то резался в кости, кто-то травил байки.

Настроение, несмотря на холод, было приподнятое. Всё-таки завтра — в бой, а сегодня можно и расслабиться. Кто-то из эльфов, молодых офицеров из свиты Валтара, сидевших чуть поодаль на складных стульях, вдруг затянул песню. Голоса у них были чистые, высокие, и мелодия, красивая и печальная, поплыла над лагерем, заглушая грубый говор наёмников.

Они пели на древнем эльфийском, но многие понимали. Песня была о величии, о бессмертных героях, что сражались с тьмой в незапамятные времена. О том, как их клинки сверкали ярче звёзд, а магия сметала врагов, как пыль.

«Клинки сверкают в тишине,

Как звёзды в вечной вышине.

За каждый лист, за каждый вздох

Мы вражью кровь прольём, как сок…»

Пели они красиво, но в голосах звучала та особая, холодная надменность, которая бесила других даже сильнее, чем прямые оскорбления. Они пели для себя, словно никого вокруг не существовало.

Гномы у костра переглянулись и мрачно засопели в бороды. Орк Грук скривился, сплюнул в огонь. Но дракониды… дракониды замерли. Они слушали эту песню о величии, и с каждой нотой в их глазах разгорался новый огонь.

Один из них, старый, с поседевшей чешуёй на морде и глубоким шрамом, перебивающим нос, вдруг поднялся. Он не стал ждать, пока песня закончится. Он открыл пасть и запел. Не запел — зарычал.

Это была не песня в привычном смысле. Это был рёв, гул, ритмичное гортанное рычание, которое, однако, складывалось в слова. Он пел о великой охоте, о предках-драконах, о степи, где ветер гонит пыль, а кровь врагов горяча. Он пел о силе, которая не нуждается в красивых словах, потому что она живёт в мышцах, в когтях, в огне, рвущемся из груди.

«Кровь вскипает, пламя рвётся!

Враг пред нами — не спасётся!

Когти — сталь, чешуя — броня,

Нету сильнее драконьего племени!..»

Другие дракониды подхватили. Сначала несколько голосов, потом десяток, потом зарычал весь прайд. Их песня была громче, грубее, она не парила в небе, она била в грудь, как кувалда. Она заглушила нежное эльфийское пение, смяла его, растоптала.

Эльфы замолчали. Их офицер, тот самый, что сидел у костра, вскочил, багровый от гнева. Его самолюбие было уязвлено до глубины души. Эти… ящеры… осмелились перебить их, перепеть их?!

— Заткнитесь! — заорал он, перекрывая рёв. — Вы, чешуйчатые твари! Свои звериные вопли пением называете?! Мясо, а не воины! Годны только пушечным мясом быть, первыми в пасть к этим… оборванцам!

Дракониды замолчали так же внезапно, как и начали. Тишина повисла над костром, звенящая, готовая лопнуть в любой момент. Тот, старый, со шрамом, медленно повернулся к эльфу. В его глазах горело такое, что даже видавшие виды наёмники попятились.

— Ты… назвал нашу песню… воплями? — прошипел он, и каждое слово падало, как камень в бездонный колодец.

— А что же это, по-твоему? — эльф, уже не владея собой, шагнул вперёд. — Мы поём о славе и чести, а вы рычите, как голодные псы у костра! Ишь, распелись, драконы недоделанные!

Драконид взревел и бросился на него. Эльф вскинул руку, пытаясь создать магический щит, но было поздно — огромная туша сбила его с ног, и они покатились по земле, подняв тучу пыли и искр из костра. Драконид молотил эльфа кулаками, целя в голову, эльф пытался дотянуться до кинжала на поясе.

Визг, крики, звон посуды — всё смешалось в общий гвалт. Кто-то из людей бросился разнимать, кто-то, наоборот, подбадривал драчунов. Гномы довольно заулюлюкали, орки повскакивали с мест, предвкушая драку.

И тут в круг света шагнул Лорд Драконов. Он двигался тяжело, но с пугающей грацией. Огромный, с багровым отсветом в единственном глазу, он излучал такую концентрированную силу, что дерущиеся на мгновение замерли.

Одним движением, почти не глядя, Драконов схватил драконида за шкирку и отшвырнул его в сторону, словно нашкодившего котёнка. Тот отлетел на несколько шагов и, взвыв от злости, попытался вскочить, но наткнулся на взгляд лорда и замер.

Драконов навис над эльфом, который, тяжело дыша, пытался подняться, вытирая разбитое в кровь лицо.

— Ещё раз, — голос Драконова звучал как далёкий гром, от которого закладывало уши, — ещё раз тронешь моего воина, — он сделал паузу, и в тишине было слышно, как потрескивает разворошенный костёр, — и я оторву тебе голову. Лично. А ты, — он перевёл взгляд на своих, на старого драконида со шрамом, — пойдёшь со мной. Поговорим.

Он развернулся и, не оглядываясь, ушёл в темноту. Старый драконид, зло сверкнув глазами на эльфа, поплёлся за ним.

Конфликт был потушен, но песня, ставшая искрой, ещё долго звенела в ушах. И каждый, кто слышал это противостояние, понимал: этот поход, эта армия держится на честном слове и страхе перед Вэл'Шаном. И слово это было очень тонким.

Смотр сил

На рассвете Вэл'Шан, облачённый в парадные чёрные доспехи с серебряной инкрустацией, верхом на эфирном скакуне (тощая, но невероятно быстрая тварь с переливающейся шкурой), объезжал выстроившиеся войска.

Зрелище было внушительным. Ровные, как струны, ряды эльфийских копейщиков в сверкающих мифриловых доспехах. За ними — мрачные, коренастые гномы, сжимающие тяжёлые секиры, от которых, казалось, веяло холодом смерти. Сбоку, бесформенной, но грозной массой, толпились дракониды. Их чешуя тускло отсвечивала в лучах восходящего солнца, из пастей вырывались клубы пара. Далее — разномастная толпа наёмников: люди, орки, даже несколько гоблинов с арбалетами.

А в центре, на огромных платформах, которые тащили десятки ящеров-тягловиков, возвышались големы «Церберы». Трёхметровые махины из тёмного металла, с лезвиями вместо рук и плазменными пушками на плечах, они были закутаны в брезент, но даже сквозь ткань чувствовалась их чудовищная, неестественная мощь. Рядом с ними суетились маги в серых мантиях, проверяя кристаллы управления.