посмотрел на него и слабо улыбнулся.

— Ладно, — сказал он. — Проехали. Я не за тем это рассказал, чтоб вы

жалели. А чтобы поняли: жизнь — она хрупкая. Как та верёвка. И

дорожить каждым днём надо. Каждым часом. Особенно когда вокруг такие

люди, как вы.

Он поднял кружку, сделал глоток остывшего чая и скривился.

— Фу, гадость холодная. Агафья, подлей-ка горяченького. А то я тут

распинаюсь, а чай стынет.

Агафья молча взяла его кружку, налила горячего отвара из котла и вернула.

— Пей, — сказала она просто. — И не дури. Живой ты, и ладно.

Шило кивнул и уткнулся в кружку.

Клык, сидевший рядом, тихо спросил, когда остальные отвлеклись на

разговоры:

— Ты никогда не рассказывал, как встретил Малого.

Шило вздохнул, покосился на него.

— А чего рассказывать? Нашёл в трущобах. Он воровал, чтобы выжить. Я

думал, не протянет и года — тощий, бледный, глаза как у затравленного

зверька. А он... выжил. И вон как...

Голос его дрогнул.

— Он меня дядей Шило звал. Только он. Больше никто.

Клык молча кивнул. Они сидели, глядя на огонь, и каждый думал о своём.

В углу зала Эрвин собрал вокруг себя детей. Он сидел на низкой скамье,

держа на коленях плоский камень, на котором были выцарапаны какие-то

символы.

— Смотрите, — говорил он, водя пальцем по линиям. — Это — древние руны.

Ингрийские. Вот эта, похожая на птицу, называется «Радость». А эта, с

колесо с зубцами — «Защита». А это — ваши имена. Хотите, научу писать?

Дети, среди которых была и Лада, сгрудились вокруг него, разглядывая

загадочные знаки.

— А моё имя можно написать? — спросила девочка лет восьми.

— Можно, — кивнул Эрвин. — Вот смотри. Л — это линия, похожая на

лестницу. А — треугольник, как дом. Д — круг с палочкой. Видишь, просто.

Девочка старательно вывела пальцем по камню, и Эрвин поправил её

движение.

— Молодец. У тебя хорошо получается.

Лада, наблюдавшая за этим, вдруг задрала рукав и показала на свою руку,

где под кожей слабо светился знак — круг, три пересекающиеся линии,

мелкие чёрточки по краям.

— А это что? — спросила она.

— Это наш общий знак, — ответил Эрвин. — Знак Символа. Он означает, что

мы все вместе. Что мы — один народ.

— А моё имя тут есть? — спросила Лада, вглядываясь в узор.

— Имени тут нет. Но есть место, куда ты можешь его добавить. Видишь эти

чёрточки по краям? Каждый, кто носит знак, может добавить свою. Что-то

важное для себя.

Лада задумалась, потом осторожно провела пальцем по одной из чёрточек.

— Я добавлю... куклу, — сказала она. — Мою куклу.

— Добавишь, — кивнул Эрвин. — Когда подрастёшь.

В другом конце зала Клык, глядя на эту сцену, вдруг закатал рукав своей

куртки. На предплечье у него тоже был знак — свежий, ещё чуть

розоватый по краям, но уже успевший зажить.

— Смотри-ка, — усмехнулся Шило, заметив это. — И ты туда же.

— А ты? — спросил Клык.

Шило помялся, потом тоже задрал рукав. Под грязной тканью на его запястье

виднелся точно такой же узор.

— Агафья уговорила, — буркнул он. — Сказала, для здоровья полезно. И

чтоб я не выделывался.

— Врёшь, — сказал Клык. — Сам захотел.

— Ну, захотел, — не стал спорить Шило. — Думаешь, я один такой умный?

Все пошли, и я пошёл. Чтоб не хуже других быть.

Барс, дремавший у ног Агафьи, вдруг поднял голову и ткнулся носом в

ладонь старухи. Агафья машинально почесала его за ухом, и зверь

довольно заурчал.

— Ишь ты, — проворчала она. — Тоже хочешь знак?

Она достала из кармана уголёк и, пока Барс не успел увернуться, быстро

нарисовала у него на груди, прямо на мохнатой шкуре, тот самый символ —

круг с тремя линиями.

— Вот, — сказала она. — Теперь ты тоже наш. До первой бани.

Дети, наблюдавшие за этим, засмеялись. Барс посмотрел на свою грудь,

попытался лизнуть рисунок, но, поняв, что не достанет, успокоился и

снова положил голову на лапы.

Лада подбежала к нему, присела на корточки и погладила.

— Ты красивый, — сказала она. — И тёплый.

Барс приоткрыл один глаз, лизнул её руку и снова закрыл.

Время шло. Костёр понемногу догорал, угли оседали, роняя последние искры.

Дети, утомлённые долгим вечером, начали засыпать прямо на руках у

матерей, на коленях у стариков, на охапках соломы у стены.

Лада, сидевшая у Агафьи, вдруг клюнула носом, пошатнулась и привалилась

к старухе.

— Спи, малая, — тихо сказала Агафья, поправляя на ней тряпицу. —

Спи, я тут.

Она погладила девочку по голове, и Лада, вздохнув во сне, прижалась к

ней крепче.

Другие дети тоже засыпали. Мать с младенцем, та самая Дарья, которую

Лекс видел в первый день, баюкала малыша, тихо напевая. Рядом с ней,

свернувшись калачиком, спала Злата, её старшая дочь. На запястье у

девочки, чуть заметно в свете углей, светился знак — такой же, как у

всех.

Взрослые говорили тише, чтобы не разбудить детей. Гул голосов стих,

превратившись в тихий, уютный шум, похожий на дальний говор ручья.

— Хорошо сегодня, — сказал кто-то. — Как дома.

— А это и есть дом, — ответил другой. — Теперь здесь наш дом.

Лекс, сидевший всё это время неподвижно, вдруг почувствовал, как Айрин

вздохнула и чуть крепче прижалась к его плечу.

— Устала? — спросил он тихо.

— Нет, — ответила она. — Просто... хорошо. Тепло. И люди... они теперь

не просто люди. Они — наши.

— Наши, — согласился он.

Из угла, где сидел Эрвин с детьми, донёсся тихий говор. Он учил их новым

рунам, но уже шёпотом, чтобы никого не разбудить. Дети, несмотря на

поздний час, слушали его с жадным вниманием.

— А это что? — спрашивал мальчишка.

— Это «Путь», — отвечал Эрвин. — Линия, которая идёт вдаль. Видишь, она

не прямая, а с изгибами. Потому что путь никогда не бывает прямым.

— А моя мама пошла по пути? — спросила вдруг Лада, не открывая глаз.

Она не спала, просто лежала с закрытыми глазами.

Эрвин помолчал, потом ответил тихо, но твёрдо:

— Пошла, дитя. И теперь её путь соединился с твоим. Навсегда.

Лада кивнула и, кажется, наконец уснула.

Кор-Дум подбросил в костёр последнее полено. Пламя вспыхнуло ярче,

осветив зал, и тут же угасло, оставив после себя ровное, тёплое

свечение углей.

— Завтра новый день, — сказал он. — Пора и честь знать.

Люди начали расходиться. Кто-то уносил спящих детей, кто-то просто

поднимался и, кивнув на прощание, уходил в свои каморки. Зал постепенно

пустел.

Клык и Шило ушли последними из тех, кто сидел у костра. Шило, проходя

мимо Лекса, задержался на секунду.

— Командир, — сказал он тихо. — Ты это... не бери в голову. Всё, что я

рассказал. Я просто... выговориться надо было.

— Понимаю, — ответил Лекс. — Спасибо, что рассказал.

Шило кивнул и, прихрамывая, пошёл к выходу.

В зале остались только Лекс, Айрин, Агафья с уснувшей Ладой, Барс да

несколько стариков, которые, видимо, решили досидеть до самого утра.

Агафья осторожно, стараясь не разбудить девочку, поднялась.

— Пойду я, — сказала она. — В лазарет. А эту... — она кивнула на Ладу,

— с собой заберу. Пусть там спит. Тепло.

Она ушла, прижимая к себе спящую девочку. Барс, потянувшись, побрёл за

ней.

Лекс и Айрин остались одни. Костёр догорал, угли тихо шипели, роняя

последнее тепло.

— Пойдём? — спросила Айрин.

— Посидим ещё немного, — ответил он. — Здесь хорошо.

Она кивнула и снова прижалась к его плечу.

Некоторое время они сидели молча, глядя, как угли постепенно тускнеют,

превращаясь в серый пепел. Тишина была уютной, наполненной только их

дыханием и далёким гулом вентиляции.

— Лекс, — вдруг тихо сказала Айрин. — А на твоей родине... там тоже пели