Шёл дружинник домой после сечи.

За спиною — щит битый, в руке — крепкий лук,

А на сердце — ни радости, ни встречи.

Ой, да встретила его в чистом поле беда,

Черным вороном над головой закружила.

Не вернуться ему в отчий дом никогда,

Только память о нём след свой не остыла.

А над Ингрией-рекой туманы плывут,

Ветры стонут в разорённых селеньях.

Кто погиб — те теперь в вечном строю,

Кто остался — тот в новых сраженьях...»

Песня лилась, простая и печальная, и люди слушали, затаив дыхание.

Кто-то тихонько подпевал, кто-то просто сидел, глядя в огонь, и каждый

видел в этом огне что-то своё. Айрин, услышав знакомые слова, чуть

заметно улыбнулась и начала подпевать. Голос её, чистый и высокий,

вплёлся в голос Эрвина, и песня зазвучала по-новому — светлее, что ли.

Когда последние аккорды затихли, в зале повисла тишина. Слышно было,

только как потрескивают дрова да гудит за стенами метель.

— Хорошая песня, — сказал Кор-Дум, нарушая молчание. Дворф сидел на

перевёрнутом ящике, задумчиво поглаживая бороду. — У нас, дворфов, тоже

такие есть. Только наши — про горы, про руду, про то, как кланы воевали.

— А ты спой, — предложил кто-то.

— Я не певец, — отмахнулся Кор-Дум. — Я кузнец. Мой голос — молот. А

вот рассказать что-то могу.

Он подбросил дров в костёр, дождался, когда пламя разгорится ярче, и

заговорил:

— В молодости я, как все дворфы, прошёл через «Пир Перемены». Это обряд

такой. Когда тебе исполняется пятьдесят лет, ты должен покинуть клан

ровно на год и отправиться в странствие. Жить среди других рас, учиться

у них ремёслам, обычаям, думать. А потом вернуться и рассказать, что

видел, и показать, что сделал своими руками.

— Пятьдесят лет? — удивился молодой парень, Демид. — Это ж сколько

времени!

— Для дворфа — самый раз, — усмехнулся Кор-Дум. — Я тогда был молодой,

горячий. Уши торчат, борода ещё не отросла как следует. И отправился я к

людям. К тем, кто в долинах жил, у подножия гор. Думал, ну, люди, что с

них взять? Поживу год, сделаю какую-нибудь поделку и вернусь.

Он помолчал, глядя на огонь.

— А они меня... приняли. Не как чужака, не как дворфа из клана, а

просто — как человека. Работал я в кузнице у местного мастера. Звали его

Ратибор.

При этом имени Зураб, сидевший у стены с топором на коленях, поднял

голову. В глазах его мелькнуло что-то живое, тёплое.

— Ратибор был лучшим кузнецом в округе, — продолжал Кор-Дум, не замечая

реакции Зураба. — Он научил меня тому, чего я не знал. Не просто металл

ковать, а... чувствовать его. Слышать, как он поёт под молотом. У дворфов

это в крови, но мы привыкли делать по-своему. А он показал другой путь.

Ингрийский.

Зураб сжал топорище так, что костяшки побелели.

— И что было дальше? — спросила Лада, заворожённо глядя на дворфа.

— А дальше — год прошёл, — Кор-Дум развёл руками. — Я вернулся в клан,

принёс с собой клинок, который выковал вместе с Ратибором. Старейшины

долго его рассматривали, ощупывали, даже пробовали на зуб. А потом

сказали: «Хорошая работа. Ты вырос, парень». С тех пор я иначе на людей

смотрю.

Он перевёл взгляд на Зураба.

— Ратибор был твоим отцом, да?

Зураб медленно кивнул.

— Был, — сказал он глухо. — Эльфы сожгли деревню. Он погиб, спасая

соседей.

— Я знаю, — тихо ответил Кор-Дум. — Прости. Я не хотел бередить рану.

— Ничего. — Зураб провёл рукой по лицу, словно смахивая невидимую паутину.

— Он... он был хорошим мастером. Лучшим.

Повисла тишина. Айрин, чувствуя напряжение, мягко заговорила:

— Расскажи о нём, Зураб. Каким он был?

Зураб долго молчал. Потом заговорил, и голос его звучал непривычно мягко

— в нём не было той привычной мрачной решимости, только тихая, светлая

грусть.

— Он учил меня ковать, когда я ещё под стол пешком ходил. Поставит меня

на чурбак, даст в руки маленький молоточек и показывает: «Смотри, сынок.

Металл — он живой. Он дышит. Ты должен не бить его, а уговаривать. Тогда

он тебя слушаться будет». Я сначала не понимал. Думал, сила решает.

Сильнее ударишь — лучше выйдет. А он смеялся и говорил: «Сила — это для

дураков. Умный кузнец не силой бьёт, а терпением».

Он замолчал, глядя на огонь. В свете костра его обожжённое, израненное

лицо казалось высеченным из камня, но в глазах стояла влага.

— Я до сих пор слышу его голос, — добавил он тихо. — Когда работаю.

Особенно когда что-то не получается. Он как будто стоит за спиной и

шепчет: «Не спеши, сынок. Угли раздуй, дай металлу нагреться как

следует. А потом уж бей».

Эрвин тронул струны, и полилась новая мелодия. Не печальная, как первая,

а светлая, тягучая, похожая на отражение солнца в воде.

— Это старинная, — сказал он. — Ещё мой дед пел. Про кузнецов.

И запел, и люди подхватили — сначала неуверенно, потом громче:

Бей, молот, бей, куй, рука,

Чтобы сталь звенела, как река.

Чтобы клинок был острым, как зима,

Чтоб не сломала вражеская тьма.

Куй, кузнец, свою судьбу,

Чтоб не сломалась в час беды,

Пусть враг готовит нам беду —

Мы выстоим, как скалы и льды!

Песня лилась, и люди улыбались, и даже Зураб, обычно мрачный и

нелюдимый, чуть заметно кивал в такт.

Когда песня стихла, все повернулись к Шило. Обычно он уже давно бы

встрял с какой-нибудь байкой, но сегодня молчал. Сидел, глядя в огонь, и

кружка с чаем давно остыла в его руках.

— Шило, — окликнул его Клык. — Ты чего притих? Заболел?

Шило поднял голову. Лицо его, обычно кривящееся в ехидной усмешке,

сейчас было серьёзным, почти печальным.

— Не заболел, — ответил он тихо. — Задумался.

— О чём? — спросила Лада.

Шило посмотрел на неё, потом перевёл взгляд на огонь и заговорил:

— Я вам сейчас не шутку расскажу. А правду. Одну из тех, про которые

шутить нельзя.

Он помолчал, собираясь с мыслями.

— Когда я ещё в Механосе сталкерствовал, был у меня напарник. Звали его

Рыжий. Не потому что рыжий, а потому что фамилия такая — Рыжов. Мы с ним

вместе в руинах лазали, вместе артефакты искали, вместе от эльфов

удирали. Надёжный был парень. Молчаливый только. Слово лишнее редко

скажет, но если скажет — резаное, как ножом.

Все притихли, слушая.

— И вот однажды нашли мы одну нору. Глубокую, старую, ещё со времён

Древних. Там, по слухам, склад боеприпасов был. Или что-то в этом роде.

Решили залезть. Рыжий говорит: «Шило, давай я первый. У меня чутьё на

ловушки лучше». А я упёрся: «Нет, я пойду, я легче, если обвалится —

быстрее выберусь». Спорили, спорили, в итоге он пошёл первым.

Шило сжал кружку так, что пальцы побелели.

— И напоролся. На ловушку. Я даже не понял, что случилось — просто пол

под ним ушёл, и он провалился в какую-то яму. Я кричу: «Рыжий! Рыжий, ты

жив?!» А он снизу: «Жив, ногу сломал. Ты не лезь, тут колья на дне, я

еле увернулся». Я верёвку кинул, он ухватился, я тяну. А верёвка старая,

гнилая... — Голос его сорвался. — Она лопнула. Он упал. Я слышал, как он

крикнул... и всё. Тишина.

В зале стало совсем тихо. Даже дрова перестали потрескивать.

— Я три дня там просидел, — продолжал Шило. — У входа в эту нору. Ждал,

может, он вылезет. Не вылез. А потом вернулся в город и с тех пор...

шучу. Всё время. Потому что если не шутить, я с ума сойду. Каждую ночь

вижу, как он летит в эту чёртову яму, и верёвка в руках лопается.

Он замолчал. Никто не решался прервать тишину.

Клык, сидевший рядом, молча положил руку ему на плечо. Шило вздрогнул,