дёрнулся, стиснул зубы, но смолчал.

— Молодец, — одобрительно сказал Кор-Дум. — Держись.

Демид держался. Сидел неподвижно, только кулак сжимался всё сильнее.

Когда аппарат пискнул, он выдохнул так, будто пробежал километр.

— Всё?

— Всё. Смотри.

Демид уставился на свою руку. На запястье, чуть выше ладони, светился

свежий рисунок.

— Ух ты! — выдохнул он. — Светится! Правда светится!

Он вскочил, выбежал во двор и заорал, потрясая рукой:

— Смотрите! Я теперь свой! Я теперь с ними!

Толпа засмеялась, зааплодировала. Кто-то хлопнул его по плечу, кто-то

закричал: «Молодец, парень!»

А очередь всё росла.

Лекс работал без остановки. Игла жужжала, люди садились на табурет,

морщились, терпели, вставали с новым знаком на коже. Кто-то улыбался,

кто-то плакал, кто-то просто молча смотрел на свою руку и не мог

поверить.

Гринька, протиснувшись сквозь толпу, уселся на табурет и протянул руку.

— Дядя Лекс, я тоже хочу! — выпалил он.

— А мать разрешила? — спросил Лекс, косясь на Марфу, которая стояла в

очереди с миской в руках.

Марфа подошла, посмотрела на сына.

— Разрешила, — сказала она коротко. — Пусть. Он уже взрослый.

Гринька аж засветился от гордости. Когда игла коснулась кожи, он

сморщился, но не пикнул. Только кулак сжал.

— Молодец, — похвалил Лекс, когда аппарат закончил. — Настоящий воин.

Гринька выбежал во двор, размахивая рукой, и тут же влился в толпу таких

же счастливых обладателей знака.

В углу, у стены, стояла группа молодых парней. Они перешёптывались,

косились на очередь, но не решались подойти.

Лекс заметил их. Закончив с очередным человеком, он подошёл к ним.

— Чего стоите? — спросил он. — Боитесь?

Парни переглянулись. Один, самый смелый, шагнул вперёд.

— А если… — он запнулся. — Если это навсегда? Мы же потом уйти можем.

А знак останется.

— Останется, — кивнул Лекс. — Это знак того, что вы были здесь. Что вы

были с нами. Даже если уйдёте — он останется.

— А если мы не хотим воевать? — спросил другой.

— А кто сказал, что знак — для войны? — Он покачал головой. — Это

метка единства. Для всех, кто хочет быть частью нового народа. Кто будет

строить дома, растить детей, печь хлеб. Война — не единственное, что нас

ждит.

Парни переглянулись снова. Потом первый, тот, что заговорил, кивнул.

— Я пойду, — сказал он. — Я с вами.

Второй поколебался, но тоже шагнул вперёд. Третий остался стоять на

месте.

— Я потом, — буркнул он. — Если что.

— Как хочешь, — Лекс пожал плечами. — Двери всегда открыты.

Он вернулся к аппарату.

Следующей в очереди стояла женщина. Лет сорока, с измождённым лицом и

руками, искривлёнными работой. Она подошла к табурету, села и вдруг

расплакалась.

— Я не могу, — всхлипывала она. — Я никогда ничего не решала. Всю жизнь

за меня решали. Хозяин, надсмотрщик, муж… А теперь я сама должна

выбрать. Я не умею.

Лекс опустился перед ней на корточки.

— Тихо, тихо, — сказал он мягко. — Никто не заставляет. Если не хочешь

— не делай.

— Но я хочу! — женщина подняла на него заплаканные глаза. — Я хочу быть

со всеми. Я просто боюсь.

— Это нормально. — Он взял её за руку. — Бояться — нормально. Ты можешь

подождать. Подумать. Решить завтра. Или через неделю. Никуда не денется.

Женщина смотрела на него долго, сквозь слёзы. Потом кивнула.

— Я подожду, — прошептала она. — Спасибо.

— Не за что.

Она поднялась и, шатаясь, отошла в сторону.

В углу, у стены, сидел Прокоп. Пожилой, с глубокими шрамами на лице, он

задумчиво смотрел на свои руки — на левом запястье темнело старое,

выжженное рабское клеймо.

Лекс подошёл к нему.

— Прокоп? — спросил он. — Ты чего сидишь? Иди, сделай.

Старик поднял голову. В его глазах была такая тоска, что у Лекса сердце

сжалось.

— Не могу, — глухо сказал он. — Не могу больше никаких меток. Всю жизнь

меня метили, как скотину. Сначала хозяин, потом эльфы, потом опять

хозяин… Я устал. Хочу просто дожить без знаков.

Лекс сел рядом.

— Понимаю, — тихо сказал он. — Если не хочешь — не надо. Ты своё

отмучился.

Прокоп посмотрел на него долгим взглядом.

— А ты? — спросил он. — Ты сам сделаешь?

— Сделаю. Когда всех сделаю.

— Зачем?

— Затем, что я с ними. — Лекс кивнул на очередь. — Я такой же, как они.

Просто оказался тут раньше.

Прокоп молчал долго. Потом вдруг поднялся.

— Ладно, — сказал он. — Уговорил. Пойду. Но если эта твоя железяка меня

покалечит — я тебе голову оторву.

— Договорились.

И они пошли к аппарату.

Шум в очереди вдруг усилился. Лекс поднял голову и увидел, как сквозь

толпу, держась за руку Агафьи, пробивается маленькая девочка. Лет пяти,

тощая, с растрёпанными светлыми волосами и огромными серыми глазами. В

другой руке она сжимала тряпичную куклу.

Агафья подвела её к аппарату.

— Вот, — сказала она, кряхтя. — Лада просится. Говорит, тоже хочет

знак.

Лекс присел на корточки перед девочкой.

— Лада, ты же маленькая, — сказал он мягко. — Это больно.

— А я потерплю, — ответила девочка твёрдо. Она говорила мало, но

каждое слово звучало веско. — Я на полях терпела, когда маму… когда

мамы не стало. Я сильная.

У Лекса перехватило горло. Он посмотрел на Агафью.

— Бабушка, ты как думаешь?

Агафья вздохнула, погладила девочку по голове.

— Думаю, пусть. Она ко мне прибилась, как котёнок. Ничего не просила,

не плакала. А тут вон как — сама захотела. Может, ей это надо. Чтоб

знать, что она теперь не одна.

Лекс кивнул.

— Садись, Лада.

Девочка вскарабкалась на табурет, закатала рукав тощей ручонки и

протянула её Лексу. В глазах её не было страха — только та глубокая,

недетская серьёзность, которая бывает у детей, переживших слишком много.

— Давай, — сказала она.

Он включил аппарат. Игла опустилась.

Лада вздрогнула, но смолчала. Стиснула зубы, зажмурилась, вцепилась

свободной рукой в край стола так, что костяшки побелели. Кукла выпала на

пол, но девочка не обратила внимания.

Агафья стояла рядом, готовая в любой момент выхватить ребёнка. Но Лада

держалась.

Минута тянулась бесконечно. Вся кузница замерла, глядя на маленькую

фигурку на табурете. Даже Кор-Дум, видавший виды, смотрел с каким-то

новым, непривычным выражением на лице.

Наконец аппарат пискнул.

— Готово, — сказал Лекс.

Лада открыла глаза. Посмотрела на руку. На запястье, чуть выше ладони,

светился маленький рисунок — круг, три линии, мелкие чёрточки.

— Светится, — прошептала она. И вдруг улыбнулась — впервые за всё

время, что Лекс её видел. Улыбка вышла робкой, неуверенной, но

настоящей.

Агафья крякнула, вытирая глаза краем фартука.

— Ну, иди сюда, малая, — сказала она, подхватывая девочку на руки. —

Пойдём, я тебя отваром напою. Ты молодец.

Лада, прижимаясь к старухе, вдруг обернулась и посмотрела на Лекса.

— Дядя Лекс, — сказала она. — Я теперь как ты?

Он покачал головой.

— Ты лучше, Лада. Ты — будущее.

Девочка кивнула, будто именно этого ответа и ждала, и уткнулась носом в

плечо Агафьи.

Очередь зашумела. Дети, наблюдавшие за Ладой, вдруг зашевелились.

— Я тоже хочу! — крикнул мальчишка лет восьми.

— И я! — подхватила девочка постарше.

Родители переглядывались, колебались, но постепенно уступали.

Дарья, та самая женщина с младенцем и семилетней Златой, подошла к

аппарату, ведя дочь за руку.

— Можно? — спросила она робко.

— Спросите у неё, — ответил Лекс. — Если хочет и не боится — пусть.

Злата, серьёзная девочка с косичками, кивнула.