Осмотр закончился. Сергей расплатился серебром за зерно, ткани, масло, вино и фрукты — весь выданный ему лимит ушел почти целиком. Потом он пригласил грека на берег: показал на него, на лодку, на стол у базарного навеса. Купец понял, кивнул, и вскоре они уже стояли перед тем же столом, разглядывая предлагаемый товар.

А показать было что. На столе, на белой скатерти, лежали предметы, которых грек не видел никогда в жизни. Первым делом — зеркальце, такое же, какое ушло князю. Грек взял его, глянул — и замер. Он вертел зеркальце в пальцах, подносил к лицу, отводил, снова подносил. Его спутники за спиной шептались. Рядом с зеркальцем лежала лупа. Сергей взял её, навёл на край скатерти, и солнечный зайчик превратился в ослепительную точку от которой через пару секунд пошел дым. Грек отшатнулся, потом осторожно принял лупу в руки и долго разглядывал, как увеличиваются нити ткани.

Дальше — столовые приборы из нержавейки. Ложки, вилки, ножик с блестящим лезвием. Сергей взял нож, протянул греку. Тот потрогал лезвие пальцем, попробовал согнуть. Отложил, явно впечатлённый.

Были и другие мелочи: алюминиевая кружка которую грек рассматривал особенно тщательно, чуть ли не пробуя на зуб. Катушка медной проволоки, десяток стальных иголок в пластиковом пенале, моток капроновой веревки, разноцветные стеклянные бусы. Каждую вещь грек разглядывал подолгу, иногда что-то спрашивал, и хотя слов Сергей не понимал, видел главное — он хочет это купить.

Торговались долго. Грек, забыв про сдержанность, вспотел, раскраснелся и размахивал руками, то тыча пальцем в зеркальце, то в кружку, то в бусы, то в иголки. Сергей стоял на своём: монеты не беру, только товар. За каждую диковину он заламывал цену, которая в переводе на серебро выглядела безумной, но грек, помявшись для виду, соглашался. Зеркальце ушло за тридцать амфор оливкового масла и тридцать бочонков вина. Лупа — за две сотни мешков пшеницы и столько же ячменя. Бусы и бисер — за полный ларец пряностей. Алюминиевая кружка — за пять полных комплектов доспехов. Иголки и проволока — за полсотни рулонов серой ткани.

В итоге за всё, что понравилось греку, он отдал почти треть того, что перевозили четыре корабля. Ибо от монет Сергей принципиально отказывался. (В качестве оплаты грек предлагал в том числи и только что полученное серебро) Как ему объяснили — важно, чтобы их собственная денежная единица пошла дальше и разошлась по рукам, чтобы о ней узнали, чтобы через месяц в самом Константинополе говорили: в устье большой реки стоит каменная крепость, где чеканят собственные деньги.

После ухода греков генерал собрал офицеров и всех причастных к управлению у себя в квартире. Народу набилось порядочно, Сергей сидел у стены, привалившись плечом к косяку.

Максимов встал, постучал трубкой о стол.

— Значит, так, товарищи. Тема — торговля. Начну с того, что я в шоке. Вы видели, что этот грек выложил за наши побрякушки? Треть груза с четырёх кораблей. За зеркальце, за бусы, за алюминиевую кружку. Мне говорили, — он посмотрел на Анну, — предупреждали. Но я, честно скажу, не верил. Думал — ну, поглядят, поохают, ну, поторгуются. Но чтобы настолько… Теперь верю. И хочу понять: что ещё из нашего барахла здесь может стоить целое состояние? Анна, расскажите нам, как вы видите ситуацию. Конкретно — с тканями.

Анна поднялась, положила перед собой тетрадь, раскрыла на странице с пометками. Обвела взглядом собравшихся.

— Чтобы оценить наши ткани в ценах того времени, нужно понять главное мерило ценности: редкость цвета, сложность узора, трудоёмкость прядения и то, что я назову «божественностью» свойств. В своем докладе я буду опираться на Византию, в это время центр мировой текстильной роскоши.

— А почему Византию? — спросил Горохов.

— Потому что через Византию проходит весь средиземноморский транзит, — Анна перевернула страницу. — И потому что там умеют ценить материал. В «Книге эпарха» — а это свод правил для константинопольских цехов — записаны строгие ограничения на торговлю тканями. Так вот. Первое: синтетика кислотных цветов. Неон, фуксия, электрик. У нас такой навалом — полиэстеровые футболки, куртки. В десятом веке яркий стойкий краситель — это боль. Красный добывали из кошенили или марены, синий — из индиго, жёлтый — из шафрана. Цвета такой пронзительной яркости, которые не линяют при стирке и не выгорают на солнце, не мог создать ни один мастер.

— Это как та зелёная футболка Коляна? — уточнил Дронов. — Которая светится в темноте?

— Не светится, — буркнул Колян. — Она салатовая просто.

— Именно, — Анна кивнула. — Местные воспримут это не как ткань, а как «застывший свет» или «кровь неведомого существа». Ровный цвет, впитанный в саму нить, а не нанесённый на поверхность, покажется магией. Отсутствие благородной основы — шёлка или льна — сначала смутило бы, но химическая гладкость и равномерность нити перевесили бы. Цена — выше любого шёлка, кроме императорского пурпура. Отрез на тунику — пятьдесят-восемьдесят номисм. Это десять-шестнадцать боевых коней. Император приказал бы носить такое только членам семьи.

— А что такое номисма? — спросил Лёха.

— Византийская золотая монета весом примерно четыре с половиной грамма золота. Для сравнения: корова стоила одну-две номисмы, хороший боевой конь — пять-десять, раб — три-пять. Теперь второе: мембранные ткани. Наши куртки, которые не промокают, но «дышат». В век, когда от намокания шерстяного плаща воин мог замёрзнуть насмерть, ткань, с которой вода скатывается каплями, — это артефакт уровня плаща-невидимки. Свойство «дышать» неосязаемо, но заметно: в такой куртке не преет спина. Это немедленно объявили бы государственной военной тайной. Священники крестились бы, полагая, что материя заколдована от стихий. Варяги отдали бы за такую куртку полжизни. Цена в частной продаже — двести номисм и выше. Это стоимость хорошего торгового корабля.

В комнате стало тихо. Потом присвистнул Колян.

— У меня такая куртка дома висит. Я в ней рыбу ловлю.

— Поздравляю, — усмехнулся Максимов. — Ты рыбак-миллионер. Анна, продолжайте.

— Третье: микрофибра, флис, велсофт. Пледы, мягкие кофты. Текстура — вот что поразило бы. В десятом веке даже самый тонкий шёлк не обладает такой бархатистой, «пушистой» структурой. Эту ткань назвали бы «шерстью золотого руна» или «кожей саламандры». Человек, прикоснувшись к флису, решил бы, что гладит живого зверька. Тактильный шок. Цена — тридцать-пятьдесят номисм за отрез. Из неё шили бы подкладки для королевских мантий и пелёнки для наследников престола.

— А наши прозрачные тряпки? — спросила Вера Степановна, которая тихо сидела в углу и до этого молчала. — Фатин, органза? У меня фата свадебная до сих пор в шкафу.

— Фатин, органза, сетка, — Анна кивнула. — В Византии умели делать тончайший лён и шёлковую кисею, но они были непрочны и мялись. Современная фатиноподобная ткань держит форму, упруга и может быть окрашена в совершенно неземные оттенки. Это «ткань из воздуха», «застывший туман». Принцессы сходили бы с ума от желания иметь такое покрывало. Церковь, возможно, сочла бы бесовской — за излишнюю откровенность. Цена — двадцать-сорок номисм за фату.

— Джинсы наши, — вдруг подал голос Кузнецов. — Что скажете про джинсы?

— Деним и стретч-ткани, — Анна перелистнула страницу своей тетради. — Плотный хлопок сам по себе не вызвал бы шока — в Египте и Индии знали хлопок, хотя в Европе он и был редкостью. Удивление вызвали бы три вещи. Первое: идеальная ровность окраски — настоящий индиго красил неровно. Второе: металлические заклёпки — их посчитали бы драгоценной инкрустацией, требующей работы ювелира. Третье: растяжимость. Увидев, как плотная ткань тянется и возвращается обратно, портные решили бы, что в нити вплетены жилы мифического зверя. Одна пара джинсов как готовое изделие с ювелирной фурнитурой ушла бы за десять-пятнадцать номисм — как хорошая кольчуга.

— Охренеть, — тихо сказал Колян.

— Ну и последнее, — Анна закрыла тетрадь. — Ткани с блестками, пайетками, люрексом. Византия знала золотое шитьё, когда тончайшие полоски золота накручивались на нить. Но идеально ровные, штампованные блестки с голографическим эффектом — это промышленная революция. Серебристый люрекс, не тускнеющий со временем, показался бы сплавом лунного света. Если бы этот материал удалось продать как «чешую дракона», горсть пайеток пошла бы по цене драгоценных камней. Само платье оценили бы в триста-пятьсот номисм — стоимость крупного имения с виноградниками.