— Чего это?

— Да кораблик этот камнеметами потопят, подойти не успеет.

Тем временем почти рассвело и корабль стал виден без ПНВ.

Стоя на обрыве, Сергей поднес к глазам бинокль.

На носу стояли люди — он насчитал пятерых. Один из них, в длинном плаще и высоком шлеме, держал в руках что-то вроде посоха с навершием. Остальные — в кольчугах, с мечами на поясах.

Сергей опустил бинокль.

— Не похоже, чтобы они шли воевать. Плывут не прячась, к бою не готовятся. На борту никто не суетится, щиты не снимают, луков не видно. Идут ровно, как будто в гости.

— Может, торговцы? — спросил Вадим, поправляя шлем.

Сергей пожал плечами.

— Иди спроси.

Вадим хмыкнул, но ничего не ответил.

Ладья приближалась медленно, вёсла опускались в воду почти без плеска. Утренний свет уже разливался над степью, и теперь корабль был виден уже совсем отчётливо: резной нос, ряд щитов, фигура в высоком шлеме на носу. Человек этот стоял неподвижно, опершись на посох, и смотрел прямо на девятиэтажку.

— Спускаемся, — сказал Сергей.

Они двинулись вниз по тропе тяжелым шагом, на пол степи бряцая доспехами и оружием. Утренняя земля ещё не прогрелась, от травы тянуло влажной прохладой. Где-то кричала птица. Сергей на ходу вытащил из кармана рацию — небольшую, армейскую, с короткой антенной. Нажал тангенту.

— База, я Николаев. Как слышно? Прием.

Рация зашипела, потом голос Петрова: «Слышу хорошо, прием».

— Мы на берегу. Встречаем гостей. Включаю постоянную передачу, чтобы вы слышали всё. Если что — дублируйте генералу. Прием.

«Принято. Конец связи».

Сергей переключил рацию в режим передачи, закрепил клипсу на поясе, проверил, чтобы антенна не цеплялась за плащ. Теперь всё, что он скажет будет слышно наверху. Генерал предпочитал быть в курсе событий, так сказать из первых рук.

Остановившись у кромки воды, они выстроились в линию. Ладья уже подходила к берегу. Человек в высоком шлеме поднял руку, и вёсла разом замерли. Корабль мягко ткнулся носом в песок. Двое гребцов спрыгнули в воду, подтаскивая сходни. Сергей стоял впереди, глядя, как «высокий шлем» первым ступает на берег. За ним двинулись двое крепких воинов, остальные остались на борту.

Когда гость заговорил, Сергей напрягся. Анна за эти дни хорошо его натаскала: простые фразы, приветствия, вопросы. Он всё ещё путался в окончаниях, проглатывал слоги, но понимать — понимал. И как она и говорила, ошибки в речи для местных были даже кстати: чужеземцы и не должны говорить чисто.

Гость представился Доброгой, послом князя. Имени князя Сергей не разобрал — то ли Святослав, то ли Святополк, то ли вообще Мстислав, но по всему было ясно: князь серьёзный, власть у него немалая. Доброга говорил медленно, с достоинством, и предлагал устроить переговоры. Сергей уловил слова «союзъ», «дружба», «общая сила». Кажется, князь хотел договариваться.

Сергей ответил — медленно, подбирая слова:

— Мы не враги. Проходите. Там есть место для разговора.

Он указал в сторону построек, которые возвели у подножия склона, метрах в пятидесяти от берега. Базар пока был скромным: Столбы с натянутой палаточной тканью вместо тента, под тентом — длинные столы из мебельного ДСП, и лавки по обе стороны. Чуть поодаль стоял навес поменьше, рядом высилась поленница дров, накрытая куском полиэтилена, придавленным камнями. Всё было грубо, на скорую руку, но Сергей считал что для местных реалий сойдёт.

Доброга шагал рядом с Сергеем, но то и дело косился через плечо на Магомеда, как на самого эпичного члена встречающего коллектива.

Подойдя к базару, они сели за стол. Сергей с одной стороны, Доброга с другой. Гоп-команда встала полукругом позади Сергея, дружинники посла — за спиной своего господина. Рация на поясе едва слышно шипела. Сергей знал что там, наверху, его внимательно слушают.

Доброга начал. Говорил он долго, обстоятельно, и Сергей напрягал слух, выхватывая знакомые корни. Князь, чьи земли лежат к северу, за большой рекой, услышал о каменной крепости в устье. Услышал и о том, что пришельцы бьют свеев и не пускают хазар. Князь хочет знать: кто вы? Друзья или новые враги? Если друзья — князь предлагает союз. Вместе против хазар, вместе против диких варягов, вместе против печенегов. Торговля, обмен оружием, военная помощь. Если враги — князь не тронет, но и помогать не станет. Выбор за вами.

Сергей слушал, покусывая губу. Потом заговорил, тщательно выговаривая слова:

— Мы не враги. Мы… — он запнулся, подбирая слово, — дружина. Пришли сюда. Боги дали нам эту крепость. Мы охраняем реку. С теми, кто с миром, мы в мире. Князь предлагает союз? Мы согласны говорить. Но решать будет наш… — он хотел сказать «генерал», но вовремя сориентировался — наш князь.

— Как мне поговорить с ним? — тут же вскинулся Доброга.

— Князь будет говорить только с равным, — произнёс Сергей медленно, тщательно выговаривая слова. — Приплывёт сюда ваш князь — тогда да. А пока — только через меня.

Посол выслушал, потеребил бороду, потом сказал:

— Князь ищет равных. Если ваш князь согласен, наш князь приглашает его в свой город.

Сергей перевёл дух. Он не всё понял, запутался немного где чей князь, но главное ухватил: союз возможен. И он кивнул.

— Я передам князю, а пока… — он покосился на четвёрку молодцев в доспехах, тащивших мощные носилки.

Сергей знал, что на них. Времени на подготовку было мало, начали когда стало ясно что ладья не вражеская. Смысл был именно удивить. И теперь, когда молодцы опустили носилки на край стола и принялись выставлять угощение, Сергей смотрел на лицо посла.

Сначала на стол легла белая льняная скатерть — уже невидаль. Потом пошли тарелки: фаянсовые, с синим ободком, из старого советского сервиза. На них горками лежал нарезанный хлеб — белый, пшеничный, мелкопористый, источавший такой запах, что у Доброги дрогнули ноздри. Рядом встали пиалы с золотистым мёдом, розетки с вареньем — клубничным и малиновым, — блюдо с печеньем и сушками. А в центре водрузили термос, и когда один из носильщиков отвинтил крышку, воздух наполнился ароматом настоящего черного чая. Завершили картину фарфоровые чашки с блюдцами и серебряные ложечки, тускло блеснувшие в утреннем свете.

Доброга замер. Он смотрел на белый хлеб, как на чудо. Потом перевёл взгляд на прозрачные розетки с вареньем, на серебро, на парящий чай. Его дружинники за спиной зашептались, один перекрестился. Сергей взял ломоть хлеба, макнул в мёд, откусил, — показывая что еда не отравлена, как научила Анна, и предложил послу.

— Отведай. Это наша еда.

Доброга взял с тарелки хлеб, осторожно, двумя пальцами, откусил. Прожевал. Лицо его на мгновение потеряло посольскую непроницаемость — в нём мелькнуло почти детское изумление. Он отхлебнул чай, зажмурился. То ли от сладости, то ли от жара.

Сергей смотрел на лицо Доброги и думал о том, что Анна оказалась права. Самый обычный белый хлеб, который там, дома, был чем-то само собой разумеющимся, здесь оказался чудом. Потому что местные пекли лепёшки из грубой муки, пресные, жёсткие, часто с золой и отрубями. А то, что лежало сейчас на фаянсовой тарелке, было хлебом из другого мира. В прямом смысле.

Так совпало, что печь закончили аккурат за день до визита. Строили её долго, собирали кирпичи по дому, таща всё, что годилось. У одного нашлось пара кирпичей, у другого. Кто-то вьюшку на антресолях нашел, кто-то колосники. Сергей в процесс не вникал, видел только результат, — приземистую, чуть кривоватую, но настоящую печь.

Прогнав несколько топок, печку передали женщинам, и те тренировались до самого вечера, — меняли пропорции, пробовали разную формовку. Что-то сразу съели сами повара, но лучшие образцы отложили для дегустации, и теперь этот хлеб лежал на фаянсовой тарелке перед послом.

Пока Доброга ел — а делал он это аккуратно, с достоинством, не набрасываясь на угощение, — двое бойцов Сергея принесли небольшой сундучок и поставили на дальний конец стола. Посол покосился на него, не переставая жевать, и в его взгляде мелькнуло любопытство. Сундучок был китайский — красное дерево, покрытое глянцевым лаком, с металлическими уголками и замочком в виде драконьей головы. По бокам шла гравировка: тигры, журавли, какие-то цветы, переплетённые стеблями. Даже в двадцать первом веке такая вещь считалась красивой, а уж здесь, где не знали ни лака, ни тонкой резьбы по дереву, она выглядела как волшебство. Доброга отложил хлеб, вытер пальцы о край скатерти и уставился на сундук.