— О! — Шило подмигнул Малому. — Слышь, пацан? Учись, пока я жив. Это ж золото, а не человек. А то ты всё норовишь кристаллы паяльником тыкать. — Он повернулся к Лексу: — Он у меня знаешь, что учудил на прошлой неделе? Нашёл в руинах эфирный накопитель, решил проверить, работает ли. Ткнул отвёрткой — и полсклада искрами засыпал. Хорошо, я успел в бочку с водой нырнуть.

— А ты не нырял, ты просто под стол залез, — обиженно буркнул Малой, краснея.

— Зато стратегически грамотно! — отрезал Шило. — Командира беречь надо.

— Командир — Клык, — резонно заметил Малой, который с интересом разглядывал наваленный хлам.

— А я зам по хозяйству, — ничуть не смутился Шило. — Моя жизнь — стратегический ресурс. Без меня вы тут все с голоду подохнете, потому что готовить, кроме меня, некому. Вот недавно, например, я сварил похлёбку из того, что Малой из руин притащил. Думали — грибы, а оказались поганки. Трое суток потом из отряда никто дальше сортира не ходил. Зато весело было.

— Он прав, — раздался голос от входа. Клык спустился по лестнице, стряхивая с куртки капли дождя. — Шило у нас и повар, и завхоз, и главный травильщик баек. Если он умрёт, нам придётся либо учиться готовить, либо нанимать гоблина. А гоблин сожрёт половину припасов, пока будет варить похлёбку. У них, знаешь ли, понятие «честная доля» очень растяжимое.

— И правильно сделает! — крикнул кто-то из глубины подвала, и все рассмеялись.

Лекс огляделся. В дальнем углу, у стены, на груде мешков, сидел пожилой человек. Он не участвовал в общем веселье, просто сидел и смотрел на вновь прибывших. Лет шестидесяти, с седой бородой клинышком и глубокими морщинами на лице. Одет в простую, но добротную одежду, не похожую на лохмотья местных бедняков. В руках он держал какую-то книгу — старую, в кожаном переплёте, с металлическими застёжками. И что-то в его облике, в том, как он держался, сразу выдавало в нём человека не простого. Была в его осанке та особая стать, которая не исчезает даже после десятилетий нищеты и скитаний.

— Эрвин, — Клык кивнул в его сторону. — Наш кладезь мудрости. Старый ингриец. Живёт здесь, помогает с картами и преданиями. Иногда такие вещи рассказывает — заслушаешься. Он единственный, кто помнит, где какие руины находятся и что в них опасно, а что — можно брать.

При этих словах старик поднял голову, и его взгляд упал на Айрин. Сначала равнодушно скользнул по лицу, потом опустился ниже, на руки, которые она, по привычке, держала за спиной. Лекс заметил, как старик вдруг напрягся, как расширились его глаза, как побелели костяшки пальцев, сжимающих книгу.

— Дитя, — голос его оказался неожиданно звучным, несмотря на возраст. В нём чувствовалась привычка повелевать, говорить так, чтобы тебя слушали. — Подойди. Покажи мне свои руки.

Айрин вздрогнула, бросила быстрый взгляд на Лекса. Тот чуть заметно кивнул, но сам незаметно положил руку на пояс, где под курткой был спрятан нож. В этом мире доверие к незнакомцам могло стоить жизни. Она медленно подошла к старику и протянула руки вперёд, развернув их ладонями вверх.

Эрвин взял её запястья своими сухими, но сильными пальцами. Он долго всматривался в тонкие серебристые линии, складывающиеся в причудливый узор, который вился от запястий вверх, уходя под рукава. Палец его осторожно проследил одну из линий, потом другую, третью. Губы его беззвучно шевелились, словно он читал древний текст.

— Волк, бегущий к северу, — прошептал он наконец, и в голосе его звучало благоговение. — Символ рода Белого Волка. Три вершины — горы Ингрии, за которыми наш народ нашёл убежище. Скрещённые мечи — воинская честь, клятва защищать свой народ до последней капли крови. — Он поднял на неё глаза, полные слёз, которые не пытался скрыть. — Девочка моя… это клеймо дома Белого Волка. Королевского дома Ингрии.

Айрин молчала, только губы её дрогнули, а на глазах выступила влага. Лекс видел, как она борется с собой, пытаясь сохранить самообладание.

— Кто ты? — спросил Эрвин, и голос его дрожал. — Ради всего святого, кто ты?

— Айрин, — ответила она тихо, но твёрдо. — Айрин ди'Ингрия. Дочь Харальда Снежного Клыка и Сигрид из рода Серебряных Ветвей.

Старик замер на мгновение. В подвале стало так тихо, что было слышно, как потрескивают угли в печурке. А потом, к ужасу всех присутствующих, он медленно, с трудом разгибая больные колени, опустился на колени прямо на грязный, усыпанный опилками и металлической стружкой пол.

— Принцесса Айрин! — выдохнул он, и в его голосе звучало такое благоговение, такая боль и такая надежда, что даже видавший виды Клык поперхнулся дымом от самокрутки и закашлялся. — Кователь услышал наши молитвы! Ты жива! Ты здесь, среди нас!

— Встаньте, — Айрин растерянно дёрнула его за плечо. — Встаньте, прошу вас. Я… я не принцесса. Я беглая рабыня, которую купили на рынке за пару монет вместе с каким-то странным инженером.

— Ты — последняя надежда Ингрии, — твёрдо сказал Эрвин, с трудом поднимаясь с помощью Лекса, который подскочил помочь. Старик был лёгким, почти невесомым — кожа да кости. Он с трудом выпрямил затёкшие колени, поморщился от боли в пояснице. — Твоя кровь — кровь наших королей. Твои предки правили нами тысячу лет. И ты здесь, в этой дыре, среди сталкеров и беглых рабов… — Он обвёл рукой подвал и сокрушённо покачал головой. — Прости нас, дитя. Мы не уберегли тебя. Мы не смогли защитить твою семью.

— Вы ни в чём не виноваты, — Айрин сжала его руку. — Расскажите мне. Вы знали моих родителей? Вы видели их?

Эрвин тяжело опустился на мешки, жестом приглашая всех садиться. Шило и Малой, забыв о своих делах, притихли в углу, с любопытством и благоговением наблюдая за происходящим. Даже Малой, который обычно не упускал случая вставить слово, сидел тихо, разинув рот.

— Знал ли я их? — горько усмехнулся старик, и в этой усмешке было столько боли, что у Лекса защемило сердце. — Я был главным оружейником при дворе твоего отца, короля Харальда. Я ковал клинки для его гвардии. Я видел, как ты родилась, маленькая принцесса. Твой дед, Бьорн Старый Молот, сам выбрал для тебя имя — Айрин, что на древнем языке значит «мир», но в воле нашей — «та, что принесёт покой после бури». Он держал тебя на руках и плакал, старый воин, прошедший сотню битв. Я никогда не видел, чтобы он плакал.

Айрин слушала, затаив дыхание. По её щеке скатилась слеза, но она даже не заметила.

— Твой отец… — продолжал Эрвин, и голос его дрогнул. — Он был великим воином и великим человеком. Не просто королём — отцом для своего народа. Когда начинался голод, он раздавал зерно из королевских запасов. Когда кто-то из кузнецов терял здоровье, он посылал лекарей. А когда враги подступили к стенам, он вышел к ним один. Я видел это своими глазами. Он стоял у ворот, сжимая в руке свой меч, и крикнул: «Ингрия не сдаётся!» А потом начался штурм…

Он замолчал, собираясь с силами. В подвале было слышно, как Шило сглотнул, как Малой всхлипнул, утирая нос рукавом.

— Твоя мать, королева Сигрид, прикрывала отступление женщин и детей. Она отдала тебя в руки телохранителей и велела бежать. Я видел, как её окружили… Прости, дитя, я не могу… — Голос его сорвался окончательно.

Айрин молчала, только пальцы её, вцепившиеся в край стола, побелели до прозрачности. Лекс положил руку ей на плечо, чувствуя, как она дрожит.

— Ты не одна, — тихо сказал он. — Слышишь? Я здесь. Мы все здесь.

— Знаю, — ответила она, не поднимая глаз. — Спасибо.

В наступившей тишине было слышно только, как потрескивают угли в печурке да где-то далеко, наверху, грохочет по мостовой телега. Шило, чтобы разрядить обстановку, кашлянул и выдал:

— Эх, была бы у меня такая родословная, я б уже давно всех гоблинов в округе построил и заставил на меня работать. А то всё Шило да Шило, а по батюшке — неизвестно. Говорят, меня в младенчестве гоблины в корзине подкинули. — Он хохотнул, но, наткнувшись на осуждающий взгляд Клыка, притих и виновато добавил: — Ладно, молчу, молчу. Не ко времени.