— Огнев, ещё одно. Если из штаба тыла придёт ещё что — пусть Аскинадзе придержит у себя до моего возвращения. Без меня в Харбин не отсылать. — Понял, ваше благородие. — И на проволоке шестого ряда не выдумывать. — Не выдумаем. — Огнев тронул фуражку снова. — Сапоги — обещали к Рождеству. Если до пятницы прибудут, без вас раздать? — Раздать по спискам Калачёва. Замечания — мне, по возвращении. — Так и сделаем.

Волков пошёл к палатке. От коновязи до палатки — двадцать шагов; на одиннадцатом он услышал, как от обоза двинулся первый передок, и колёса со скрипом приняли промёрзшую дорогу. На пятнадцатом — что Свиридов на западном крыле уже простукивает второй кол. Линия стояла как стояла; зима её не изменила.

В палатке Аскинадзе ждал с ведомостью по штатной росписи на двое суток отсутствия командира. Расписался Волков в двух местах: за пакет от Кондратенко (с резолюцией «к субботе, лично») и за сопроводительный лист к обозу, который к утру четверга должен был выйти на станцию.

— Калачёв — по сапогам, — сказал Волков. — Свиридов — по проволоке. Если кто скажет о шестом ряду — не записывать, в журнал не заносить. — Не запишу, — сказал Аскинадзе. — Газеты в роты — по приказанию Огнева, к вечеру. — Так и есть. — Разрешите уточнить. — Аскинадзе чуть склонил голову. — Если телеграмма из Харбина придёт раньше пятницы — отвечать? — Если по службе — отвечать обычным порядком. Если по линии записки — задержать до меня. — Принял к сведению.

Аскинадзе ушёл к обозу. Волков сел к столику, посмотрел на стопку газет. Перевернул одну, развязал верхнюю тесьму, выдернул из «Харбинского» сложенный пополам лист — четвёртую страницу, где между объявлениями о найме приказчика и продажей лошади помещалось известие о приходе нового парохода в Дальний. Лист сложил, сунул в нагрудный карман к рабочей выписке. Это не для дела; это для будущей записи в палатке вечером — мерка дня по обороту газеты.

В оставшийся утренний час он успел просмотреть журнал нарядов на четверг и пятницу, расписаться у Калачёва за две жестяные кружки масла из обозной выдачи, отдать Свиридову через денщика короткое распоряжение о связи кольев на западном крыле проволоки (стянуть третьим оборотом, не вторым), выпить второй стакан чая и переобуться в дорожные сапоги. Куртки тёплой второй пары у него не было; шинель к выходу прогрел над печкой, держа её рукавом против огня минуту, не больше. Денщик уложил в холщовую сумку буханку хлеба, кусок сала в чистой бумаге, заварки на два чайника и сахар грубым колотым в жестяной коробке. Сапоги мазал тонко — на двое суток теплушки и обозного двора, не больше.

Свеча в фонаре стояла прямо. Денщик за брезентом простучал по сапогу — снимал лёд, готовил их к выходу.

В Харбин Волков прибыл в пятницу шестнадцатого декабря к восьми вечера. Гостиничный коридорный был тот же, узнал по шинели, развёл ту же руку: прежняя гостиница опять переполнена штабами. В соседней безымянной — тот же номер во втором этаже, чугунный таз с водой, окно во двор. Поленница за окном за месяц подросла на полсажени. Внизу, у входной двери, мальчишка с веником сметал в кучу подмётки с подошв обозных постояльцев — за день у него скопилась треть ведра дорожной грязи, замёрзшей бугорками.

Ночь в номере прошла без снов. К семи Волков был на ногах, к восьми — у самовара во дворике гостиницы, к девяти выпил два стакана с одним куском сахара, нарезал хлеба, съел четверть фунта; в шинель не надевался до выхода, потому что в коридоре её сразу прихватывало холодом. К десяти он был у северной окраины города, у кирпичного корпуса.

Часовой сменился ещё раз — теперь молодой, из последнего пополнения, с пилоткой по новому образцу. Документ принял аккуратно, вернул, отдал честь.

В коридоре пахло карболкой; зимой её ставили гуще, чем осенью, и к запаху прибавлялся плотный сухой жар от двух печей в обоих концах коридора. В третьем шатре печка топилась третьи сутки без перерыва — Волков увидел это по белой полосе пара над дверным проёмом, когда сестра прошла туда с тазом и обратно с пустым.

В ординаторской Анна Игнатьевна сидела за тем же столом. Перед ней — три стопки списков по числам и одна стопка отдельно, с приложенной бумагой, перевёрнутой адресом вниз. Манжета подвёрнута, пальцы в чернилах, как и в ноябре.

— А, господин капитан. Сегодня я не удивлюсь. Третьего дня уже не удивилась бы. — Третьего дня — это вы о чём? — О бумаге, не вашей.

Она перевернула верхний лист с угловой стопки. Бланк управления Маньчжурских армий по медицинской части, нумерация декабрьская, печать чёткая. Текст — четыре строки, без украшений: о переводе сестры милосердия Натальи Дмитриевны Берсеневой в распоряжение Крестовоздвиженской общины сестёр милосердия Российского общества Красного Креста, Санкт-Петербург, на должность старшей сестры женского хирургического отделения; срок отбытия — поезд двадцать восьмого декабря текущего года.

— Двадцать восьмого, — сказал Волков. — Двадцать восьмого. Поезд в Иркутск, дальше — без пересадки в Санкт-Петербург. Билет ей выписали третьего дня; третьего дня она и узнала. — Кто узнал прежде казённой бумаги? — Я, на полчаса. Бумага пришла ко мне с утренней почтой, она у меня спросила по другому поводу, и я ей сказала. Так что счёт не велик.

Волков молчал ещё минуту. Анна Игнатьевна перевернула лист адресом вверх и не убирала руки.

— Я вам ничего сегодня не скажу про неё. — Не надо. — Сегодня она в третьем шатре до полудня. После — у меня здесь. До поезда работает в обычном режиме; до двадцать восьмого ещё двенадцать суток, она не из тех, кто за неделю до отъезда сидит на чемодане. — Понял, Анна Игнатьевна. — Есть и ещё одно. Я вашу бумагу из Петербурга в эту папку не подложу. — Она показала пальцем на отдельную стопку справа. — Ваша бумага — не по нашей линии. Я её к себе беру для другого: чтобы помнить, что у меня в палате семнадцатого года будет лежать унтер по штатной росписи, а не половина унтера и три капрала, и что ему руку перевяжут раньше, чем спишут на эвакуационный. — Анна Игнатьевна, — сказал Волков, — это разговор с Кондратенко, не со мной. — Это разговор с собой. С Кондратенко я к Рождеству скажу другое.

Она подвинула список с обмороженными. Шесть с эвакуационного состава, снятых на узловой в ноябре, в декабре сложились в простую сводку: четверо выписаны, двоим ампутировано (одному — кисть, одному — ступня), один из четырёх вернулся в обоз, трое отправлены в Иркутск к Рождеству. По линии батальона Волкова никого среди шести не было.

— Зимний поток у нас в этом году ровный, — сказала она, не поднимая головы. — В декабре сравнительно с октябрём — на четверть меньше; в октябре поезда вразнобой пускали, добирались до нас тяжелее. Сейчас уже довозят. Но к Рождеству ждут поступление с дальнего эшелона, — обозные с северной ветки шли. Скорее всего, обморожения; может, и тифозные. Поэтому я её и отпускаю в этот срок, не задерживая. Если задержать на месяц — она у меня в феврале будет сидеть в палате с двумя десятками тифа, и в Крестовоздвиженскую попадёт через карантин, не через медицинскую комиссию.

— А по поклону, — сказала Анна Игнатьевна, не поднимая головы, — я тоже скажу к Рождеству. Нет, не сегодня. Сегодня у меня к нему нет ни одного слова, а я не из тех, кто кланяется без слова. — Передам, когда придёт срок. — Не надо передавать. Он сам зайдёт. Софья Ефимовна у меня была во вторник за бумагой, спросила про настойку — я приготовила. Через настойку всё и сходится.

Она впервые за разговор подняла глаза.

— Поезд двадцать восьмого, — повторил Волков. Не для неё. — Поезд двадцать восьмого. — Анна Игнатьевна положила карандаш. — У вас сегодня в Харбине ещё дело? Кроме нас, разумеется? — К двум — у Кондратенко. — Тогда у вас до двух — её время. У меня здесь — её рабочее время, в шатре. Заходите, не дожидаясь полудня. Она знает, что вы в городе. С утра спросила.

Волков чуть склонил голову. Это была не та благодарность, что говорится словом; это была мерка приёма, которую Анна Игнатьевна сама себе ставила в этом своём столе.