Огнев подошёл со стороны обозного двора, когда Волков уже свернул лист. Руки он держал за спиной и глядел не на капитана, а на проволоку, на свежий ещё светлый кол в пятом ряду.

— В Харбин, ваше благородие?

— К десятому. Батальон на пересмотре. — Волков отдал лист Аскинадзе. — На время батальон за вами, поручик. Линию держать, как держим. Свиридову кончить пятый ряд и шестого не выдумывать. Журнал вести.

— Так точно. — Аскинадзе помедлил. — Разрешите уточнить. В журнал записать — как?

— Как пришло. Командир вызван штабом тыла для отчёта. Своих слов не прибавлять.

Аскинадзе тронул фуражку и пошёл к палаткам заносить запись. Огнев остался.

— В Харбине Аввакумов, — обронил он.

Это не было вопросом. В сентябре Огнев снёс на тот двор, откуда обозный возит из Янтая жесть, свёрток в клеёнке: записку, одиннадцать листов. Обозный свёз её к Аввакумову, а оттуда она пошла дорогой, какой Огнев уже не видел. С того дня минуло три недели с лишком, и Огнев, отдавший свёрток из рук в руки, носил в себе эту бумагу так, как носят порученную и недоведённую вещь.

— Аввакумов, — подтвердил Волков. — Если на канал что пришло, оно у него.

— Доводить было дальнее. — Огнев чуть повёл плечом — так ведут им под грузом, которого давно уже нет. — Стало быть, не пришло ещё.

— Рано. — Записка ушла на канал в середине сентября; до Петербурга ей идти не меньше двух недель, а ответу столько же назад, если ответ вообще ходит скоро. — Сам спрошу. За тем и еду, не за одним пересмотром.

Огнев принял это молча и заговорил о другом — о батальоне, о том, что печалиться тут капитану нечего. Сказал он это коротко и по-своему ясно. Который месяц человек стоит без работы, тот первый и начинает слушать то, чего слушать не надо; на линии же дела хватит и на зиму, а руки, занятые до вечерней ломоты, дурного в голову не несут. Он удержит.

— Удержите, — согласился Волков и больше об этом не говорил.

К полудню обоз шёл на станцию за зимним сукном, и капитан пошёл с ним. На свой вещевой мешок он не оглянулся: ведомости состава вёз Аскинадзе отдельной папкой, переписанные начисто, и в этой папке батальон умещался весь — числом людей, числом стволов, расходом патрона. Дорога до разъезда лежала через старое поле учений, и поле тоже взялось инеем. На разъезде стоял под парами демобилизационный состав, теплушки с северными надписями мелом, и Волков сел в офицерскую теплушку к двум незнакомым подпоручикам, ехавшим домой совсем. Позади оставалась линия, которую не велено было снимать. Впереди была дорога, по которой война второй месяц возвращалась домой.

В апреле Волков видел Харбин нагруженным в одну сторону. На юг тогда шло всё: люди, снаряды, кони, мука, заклёпки, бинты. В октябре дорога работала вспять. Те же платформы, тот же лязг на стрелках, но эшелоны тянулись теперь на север, и везли они войну домой — обозами, госпиталями, ротами, которым в Маньчжурии нечего стало делать. Город от этого не опустел, а, напротив, разбух: он держал в себе всё, что не успевало уехать, и держал плотно. На путях стояли составы в три ряда, у пакгаузов спали на тюках, и над всем этим висел ровный, неумолкающий гул отъезда, какого в апрельском Харбине, нагруженном на юг, ещё не было.

Штаб тыла занимал длинное кирпичное строение близ путей, и в коридорах его пахло не штабом, а вокзалом: мокрым сукном, махоркой, бумажным клеем. Капитана приняли во вторую половину понедельника, после полудня. Полковник Лесевицкий, к которому его направили, сидел за столом, заваленным не картами, а ведомостями: ведомости лежали стопами, и стопы были помечены полосками картона с номерами частей. Стол говорил о человеке больше, чем сказал бы рапорт. Лесевицкий разбирал войну на бумагу с утра до вечера и, судя по лицу, делал это не первый месяц.

— Отдельный штурмовой. — Полковник нашёл нужную полоску картона не глядя. — Садитесь, капитан. Ведомости при вас?

Волков положил папку Аскинадзе на угол стола. Лесевицкий придвинул её, развязал тесёмку и стал читать — не проглядывать, а читать, ведя пальцем по графам, и это было первое, что Волков о нём отметил: штабной, который читает то, что подшивает, попадался не часто.

— Состав в порядке, — проговорил полковник, дочитав первый лист. — Вооружение у вас не в порядке. Не по вашей вине. Восемь пулемётов на батальон, своя батарея, гранатомёты эти ваши, каких я, признаться, и в глаза не видел. — Он поднял глаза. — В мирной росписи такой части нет. Ни строки.

— Знаю, господин полковник.

— Знаете. — Лесевицкий отложил лист и потёр переносицу. — Тогда вам ясно и остальное. Пересмотр идёт не здесь. Здесь мы только считаем: что у части есть, чего у части недостаёт, что у неё забрать в общий счёт. Во что вашу часть обратить или обращать ли вовсе — решают не в Харбине.

— В Петербурге.

— В военном министерстве. — Полковник сказал это ровно, как говорят о расписании поездов. — Росписи войск, штаты, во что свести опытные формирования — всё оттуда. Министр с лета новый, и порядки при нём заводятся новые; до отдельных батальонов руки дойдут не скоро. Так что вашу часть, капитан, я у вас сегодня перепишу, а судьбу её вам не назову. Никто вам её сегодня не назовёт.

Волков это принял. Он и ехал, зная, что увезёт обратно не решение, а лишь то, что у него и так было: батальон, собранный под войну, и войну, которая кончилась. Он смотрел, как Лесевицкий переносит цифры из папки Аскинадзе в свою ведомость, и думал не о батальоне даже, а о самой работе этого стола. Здесь, под рукой полковника, война обращалась в графы: рота равнялась числу, бой равнялся убыли, восемнадцать месяцев равнялись стопке листов в палец толщиной. Сотни таких стопок стояли вдоль стен, и каждая была чьей-то частью, чьим-то годом, сведённым к итогу. Машине не было дела до того, что одна и та же бумага у одного стола ляжет прочтённой насквозь, а у другого — подшитой, не читанной до середины. Стол бумага себе не выбирает; за неё выбирает чужая рука, и по руке решается, прочтут её или подошьют.

— Батарею вашу, — заметил между тем Лесевицкий, не поднимая головы, — в счёт возьмут наверное. Трёхдюймовки нужны везде. Пулемёты тоже. А вот людей, которых вы под эти пулемёты учили особым порядком, разочтут по старым полкам, и порядок ваш с ними не уедет. Порядок в ведомость не вписывается. В ведомость вписывается ствол.

Он сказал это без укора и без сочувствия, как человек, который много считал и знает цену тому, что считается легко. Волков промолчал. Он мог бы ответить полковнику, что порядок, который не уезжает с людьми, можно снять с людей заранее и положить на бумагу, и что одну такую бумагу он уже месяц как отослал — не в эту стопку, не в этот счёт, а стороной, в руки, которые её, быть может, прочтут. Но Аввакумов был не делом штаба тыла, и канал был не делом полковника Лесевицкого, и Волков сказал только:

— Ствол посчитать проще.

— Проще. — Лесевицкий впервые за разговор позволил себе подобие усмешки, короткой и невесёлой. — Оттого его и считают первым. А что у части осталось в голове от войны — то ни в какую графу не лезет. Этого с неё и не спрашивают.

— А когда решат, господин полковник? — спросил Волков. — Хотя бы примерно.

— Примерно — к весне. — Лесевицкий не поднял головы от ведомости. — Всю зиму министерство будет верстать новые штаты, а как сверстает — разошлёт. Тогда и узнаете, осталась ваша часть в росписи или разнесена по старым полкам. До той поры держите батальон, как держали: он покуда числится, и довольствие на него идёт. А там как рассудят.

Перепись заняла около часа. Полковник работал чисто, переспрашивал редко и по существу, и к концу часа батальон капитана Волкова лежал на его столе ещё одной ведомостью, помеченной картонной полоской. Война этой части была сведена к итогу и подшита. Лесевицкий завязал тесёмку на опустевшей папке Аскинадзе и подвинул её обратно через стол.

— Всё, капитан. Отчёт ваш принят. — Он на секунду задержал ладонь на стопке. — Восемнадцать месяцев. Я их у вас в полтора листа уложил. Не обижайтесь, это не про вашу часть, это про всякую. У меня тут война в ведомость всякий раз уходит короче, чем была.