— Я тоже — удержание. Конницу свою я перевёл на разведку и охранение тыловых дорог второго порядка. У меня есть сведения о японских разъездах на правом фланге первой армии в районе старой железной дороги; это через моего подъесаула Кротова, второго Аргунского. Если кому понадобится — пришлю выписки.

— Спасибо, Павел Карлович. Если понадобится — попрошу.

Куропаткин обвёл стол глазами и задержался на Волкове на полсекунды.

— Капитан, я попросил Александра Васильевича не возражать против вашего присутствия, потому что в плане на двадцать второе число ваш батальон стоял в подвижной группе. Считаю обязанным сказать в лицо: план снят. В вашей готовности виноватых нет; ваш расход за пять часов готовности я прочёл — расход нулевой. На бумаге — учения. Вы это уже записали правильно. Держите батальон. Дальше — посмотрим.

— Слушаюсь, ваше превосходительство.

Не было ни «уменьшайте цену», ни «удобного места». Куропаткин говорил короче, чем восьмого апреля, — короче на ту самую горсть слов, которые в апреле ещё имели смысл: у них был замысел. В мае замысла не было; и слов лишних не было тоже. Якубович у дальнего окна не двинулся ни разу за всё совещание; на Волкова не глядел. Левая ладонь у него лежала свободно — не как восьмого апреля, когда на палец двигалась правая; сегодня правая лежала так же свободно. Это значило: лично в эту минуту у подполковника к сидевшим в зале — не было.

В коридоре, после, мимо Волкова прошёл капитан Стогов: высокий, худой; правое плечо чуть выше левого — старый шов под ключицей со времени Японско-китайской. Под мышкой нёс серую тонкую папку без надписи на корешке. На Волкова перевёл глаза один раз, прямо, не отводя, без улыбки и без сухости; прошёл мимо. Папка была не с Волковым — у капитана Стогова были свои бумаги. Но Волков отметил папку себе: серая тонкая, без надписи; восьмого апреля у Стогова была одна, и сегодня была одна, — но за полтора месяца стала чуть толще, на один палец, не больше. Заметил, отметил, отпустил. В ремесле, к которому Волкова приучили в Артуре и приучали в Мукдене, такие папки имели обыкновение появляться при той самой особе, какой им и положено было появляться, — заранее, без шума, и в количестве, для постороннего почти невидимом.

К двенадцати Волков был на дороге обратно. К пяти — у Янтайского шлагбаума. К семи — в палатке. Огнев на полку с лентами «Максима» поверху не глянул; на самовар поставил кипяток; кружку с кипятком — у ноги, не в руки.

— Тихон Савельич. Кофейник на полке оставьте.

Огнев принял распоряжение без слов, движением плеча обозначив, что слышит.

Двадцать восьмого мая, в субботу, на исходный пришёл первый частный пакет с печатью Морского министерства на сургуче. Пакет был передан через штаб первой Восточно-Сибирской стрелковой дивизии в обычном порядке: на корешке Якубович не подписался, подписался Заславский; в обычное дело распоряжений, не в жестянку. Внутри — три листа. Первый: «извещение для распоряжения». Второй: «список выживших офицеров эскадры вице-адмирала Рожественского по состоянию на двадцать первое мая по новому стилю, через нейтральные порты Сайгон, Гонконг, Шанхай и Манила, по донесениям наших морских агентов; список не окончательный, дополнения ожидаются». Третий: «копия для штабов».

Волков отдал пакет Аскинадзе. Поручик сел за свой угол стола и прочёл — медленно, не оттого, что список длинный (он не был длинный — сотня с небольшим имён), а оттого, что читал он его не так, как читает офицер штаба список, в котором его дело — отметить и передать. Читал он его, как читает офицер штаба список, в котором у него есть имя. «Сисой Великий», корабль линейный, второй боевой дивизии, во второй колонне. На корабле числилось офицеров двадцать семь. В списке выживших с «Сисоя» — четверо. Из них мичманов — ни одного.

Аскинадзе закрыл лист. Расписался в журнале на обороте: «копия принята к сведению. Аскинадзе».

— Поручик, ваш в списке есть? — В списке нет, ваше благородие.

— И я того ждал. — И я, — выдохнул Аскинадзе, не поднимая глаз. Карандаш под его рукой не сдвинулся. Помолчав, он заговорил чуть тише обычного, как говорят люди, для которых произнести одно имя труднее, чем не произнести вовсе:

— Я Вам в семнадцатый день говорил, что в Кронштадте у меня знакомец был. Мичман. Имени тогда не назвал — полагал, в феврале его не следует называть: в феврале он был жив. Сегодня называть лучше — фамилия его теперь всё, что от него остаётся. Если позволите — назову.

— Называйте, поручик.

— Калязин Николай Евгеньевич. Тысяча восемьсот семьдесят восьмого года. Морской корпус выпуска девятисотого. На «Сисое» с третьего года.

Волков записал. Не в журнал батальона: для этого у него с семнадцатого числа была заведена отдельная тонкая тетрадь, лежавшая не в обычном деле, а в той же папке без надписи под журналом, рядом с листом из восьми строк и запиской Засекина с тремя чертами; тетрадь была пустой пять листов, и на первом сегодня появилась первая строка: «Калязин Николай Евгеньевич, мичман, „Сисой Великий“, тысяча восемьсот семьдесят восьмого года, Морской корпус тысяча девятисотого, на корабле с третьего». Это была не графа «ход» из пунктовой бумаги Натальи Дмитриевны; в этой тетради велась графа имени.

Под левой ключицей пятая нота не отозвалась; иконка лежала на отдельной полке, прохладная. Аскинадзе встал, наклонил голову той ровной мерой неглубокого поклона, которая в его исполнении означала одновременно подтверждение и закрытие, и вышел из палатки, не оборачиваясь: в этой части оборачиваться было нечего.

Двадцать девятого, в воскресенье, рейс Соломатина увёз короткий ответ Волкова Наталье Дмитриевне: о готовности, прошедшей без расхода; о подвижной группе, которой не будет; о правом крыле, на котором удержание; о центре, на котором отложено; о бумаге, по которой — учения. К строкам про воскресенье он ответил, что у него сегодня воскресенья нет, у неё было; к строкам про дни, когда не «нашего» и не «Вашего», ответил, что приедет тогда, когда вместо ответа можно будет сказать, и что к этому ещё не готов. Подписался — «капитан Волков»: не «Дмитрий Алексеевич», не «Д. А.», не одной «В.». Это было распоряжением себе, и в обычной волковской манере распоряжаться себе он сделал это коротко.

Тридцатого, в понедельник, и тридцать первого, во вторник, шли по обычному распорядку. К утру тридцать первого через мост от Лаояна с обозом интенданта, не Соломатина, прошёл пакет от Анны Игнатьевны: для штатной переписки — про обмен бельём для тяжёлых; для Волкова — три строки на отдельном листе её обычным суше Берсеневой почерком: «Дмитрий Алексеевич, Карпунин Ваш в Харбине поправляется не быстро, но без срыва. Софья Васильевна второго числа июня проведёт через нас санитарный поезд в Россию, через Иркутск; шестеро наших — с ним; семь — оставим. Ваших нет. На двадцать одновременно у нас не было одиннадцать дней. Двенадцатый день начинается. А. Ильина». Последняя строка — для Берсеневой и для Волкова: Берсенева ему в субботу написала про двенадцатый день, как не написала бы ни о чём другом.

Около десяти Огнев пришёл с углей в палатку — за чайником, не за кофейником. Чайник служебный, не медный. Самовар у входа — для людей; кофейник на полке — на случай. Прошло двенадцать дней.

— Тихон Савельич, кофейник на полке оставьте на неделю. Если к воскресенью с нашей стороны или со стороны штаба не придёт ничего — снимите его в понедельник на стол. Не для среды. Просто на стол. Среда сегодня — это понедельник.

— Понял, ваше благородие.

Огнев чайник унёс на угли. К полудню Волков вышел из палатки в одной гимнастёрке и сюртуке, без шинели — с правой стороны солнце уже грело по-летнему — и поднялся на маленькую возвышенность за второй кухней, с которой видна была дорога к Тайцзыхэ и за рекой — поля до Лаояна. В апреле возвышенность была серая, в начале мая серо-зелёная, к концу — зелёная; гаолян на южной стороне поднялся уже до колена. На камне он сел — на тот самый, на который садились двадцать пятого апреля. Сегодня камень был тёплый.