— Слушаюсь.

Огнев подвинулся на ту сторону жестяной таганки, где было место. Волков подошёл, сел на корточки. Тетрадку — четыре листа в серой обёртке — не развязал. Бечёвка крепкая, тонкая. Положил всё это на угли, прямо в красное.

Серая бумага сначала закурилась тонким серым дымом, потом — белым; потом по кромке поползло чёрное, по чёрному — рыжее. Бечёвка хлопнула, как хлопает в углях слабый сучок. Через минуту — ничего серого не было. Был чёрный комок с белой каймой, и каёмка эта на глазах суживалась.

Волков отодвинулся. Сел на табурет.

Огнев тонкой щепкой поправил угли так, чтобы чёрный комок ушёл вниз — туда, где жар сильнее, — и лучше прогорел. Потом ещё одной щепкой — снова. Потом ещё. К концу — комок стал серым прахом, тонкой полосой по жестяной таганке.

— Тихон Савельич.

— Ваше благородие.

— У меня к Вам — одно. С завтрашнего дня и до среды восемнадцатого — Вы сами, без напоминания, не подносите мне в палатку газет. Если Аскинадзе будет приносить пакеты от штаба дивизии — пусть приносит. От Соломатина — пусть приносит. Газеты — нет. Без объяснений.

Огнев перевёл глаза на Волкова. У него на правом усе сегодня капли дождя не было: сегодня не было дождя.

— Слушаюсь, ваше благородие.

— И ещё.

— Ваше благородие.

— Если на этой неделе или на следующей — в любую среду или пятницу — придёт от штаба дивизии депеша о флотских делах, Вы её пропустите ко мне без задержки. Понятно.

— Понятно.

— Спасибо, Тихон Савельич.

Огнев — впервые за всю эту весну — не сказал «не за что». Он отвернулся к углям и тонкой щепкой поправил их так, чтобы серый прах окончательно ушёл под красное и больше не был виден.

Депеша от штаба 1-й Восточно-Сибирской стрелковой дивизии пришла во вторник семнадцатого мая в семнадцать часов сорок минут. Аскинадзе принёс пакет в палатку, не вскрыл сам, как ему и было сказано на прошлой неделе по этому особому случаю. Огнев в палатке был. Волков сидел за столом с журналом батальона за вторник.

— Ваше благородие. Пакет. Печать дивизии. Не тонкий.

— Вскройте, поручик.

Аскинадзе ножом под печатью — не поперёк, под — открыл пакет. Достал три листа.

Первый лист — короткое штабное извещение, на бумаге дивизии, с подписью начальника штаба, в копии — оперативный отдел Маньчжурских армий. Текст: «Доводится до сведения для распоряжения».

Второй лист — копия телеграммы морского ведомства, сделанная с оригинала в штабе главнокомандующего Маньчжурскими армиями вчера, шестнадцатого мая, в четырнадцать ноль-ноль:

«Эскадра под командованием вице-адмирала Рожественского четырнадцатого и пятнадцатого мая вступила в бой с японским флотом в Корейском проливе. По имеющимся сведениям, понесла тяжелейшие потери в составе и личном составе. Подробности уточняются. Списки выживших ожидаются через нейтральные порты в течение двух-трёх недель».

Третий лист — короткая распорядительная страница: «По частям 1-й Восточно-Сибирской стрелковой дивизии: распорядок текущей недели — без перемен. Богослужебные действия — по уставу. Распоряжения на следующую неделю — в среду восемнадцатого к восемнадцати».

Волков прочёл три листа в один присест. Не быстро, не медленно — в одну скорость.

Аскинадзе стоял.

Огнев у углей — поднял голову, увидел лицо Волкова, опустил голову и стал поправлять угли тонкой щепкой.

— Поручик.

— Ваше благородие.

— Распишитесь в журнале по второму листу. С пометкой «копия принята к сведению, хранится в деле дивизионных распоряжений за май».

— Слушаюсь.

— И на сегодняшний вечер — отбой по распорядку без изменения.

— Слушаюсь.

Аскинадзе расписался. Закрыл папку. Постоял ещё секунду, не уходил — не из ожидания распоряжения, а из того, что у него в горле было слово, которое он не знал, говорить или нет.

— Ваше благородие.

— Поручик.

— Я в Тифлисском полку служил три года, а до того — у дядюшки в Кронштадте мальчиком жил пять лет. У меня — у дядюшки — на «Сисое Великом» был знакомец, мичман. Мне писал. Последнее письмо — в феврале, из Камрани.

— Знаю про «Сисоя», поручик. Я тоже.

Аскинадзе не уточнил, откуда Волков знает про «Сисоя». Это было как с подъесаулом не из соломатинских у моста: не понимать — лучше, чем не услышать.

— Идите, поручик.

— Слушаюсь.

Аскинадзе вышел.

Огнев тонкой щепкой поправил угли. Не сказал ничего. Волков три листа сложил, положил в дело — не в жестянку, в обычное дело распоряжений, потому что место копии телеграммы морского ведомства не у него под левой ключицей, а в обычном деле батальона, в одном ряду с прочими дивизионными бумагами за май.

Жестянка под левой ключицей лежала плотно. Пятая нота — на отдельной полке. Когда Волков читал второй лист — ту строку «понесла тяжелейшие потери в составе и личном составе», — пятая нота отозвалась. Не музыкой, не голосом — короткое холодное вздрагивание, как когда тонкий металлический предмет в кармане слегка соскользнёт о подкладку. Один раз. Потом — снова легла плотно, как лежала.

Волков отметил это себе. И отпустил. Не успел не отметить.

Тетрадки с четырьмя листами «на будущее» в исходном под Кудяйцзы больше не было.

В среду восемнадцатого мая в восемнадцать часов от штаба 1-й Восточно-Сибирской стрелковой дивизии пришёл следующий пакет. Распоряжение на неделю было — без перемен. Позиционная работа в подножии 18,7 — продолжать. Отчёт к пятнице двадцатого — представить.

Подпись Якубовича в копии — отсутствовала. Заславский расписался от своего имени.

В девятнадцать пришёл частный пакет от Анны Игнатьевны: Карпунин в Харбине, переведён утром санитарным поездом. Пакгауз под Лаояном принял и отправил. На пункте у Берсеневой — пятеро тяжёлых, ни одного из батальона.

В двадцать пришёл частный пакет от Огневого Аввакумова через его собственный канал: «Кондратенко в Петербурге с одиннадцатого мая. Записка передана пятнадцатого. Адресат — не знаю. Канал работает».

В двадцать один на лагере было тихо. Шестов с третьей ротой ушёл на ночное обучение трёшкам в подножие, потому что трёшки сегодня ему нужны были не на бой, а на повторение — на повторение, на повторение, на повторение, потому что батальон работает третью неделю позиционно и третью неделю — без боя, и третья неделя — это время, когда тройки начинают забывать, что у них в них четыре движения, не три, и из четырёх — одно про то, что свет не от палатки до повозки в три шага, а в семь, потому что повозка теперь в исходном далеко.

В двадцать два Волков был в палатке. Огнев у углей — в исходном с восьмого мая. Аскинадзе у себя в маленькой палатке через два шага от штабной — у себя.

Под журналом батальона лежала тонкая папка без надписи. В ней — лист с восемью строками, написанными в апреле, в Янтае, в Харбине, и снова в Янтае, и снова, на четырёх разных скоростях.

Лист Волков сегодня не доставал. Восьмая строка лежала плотно, как пятая нота, и так же — на отдельной полке.

Работа Волкова на эту неделю не закончилась. Список в Харбин по работе санитарной линии за май-апрель — Аскинадзе писал в своей кожаной папке весь день. Отчёт по составу батальона — завтра. Отчёт по проволоке Свиридова — в четверг. Отчёт по куриной слепоте Курапова — четверо, минус Прохоров, плюс Долгушин с пометкой о переводе — пятница.

Всё это — было. И будет.

Тетрадки с четырьмя листами — не было. Никогда больше не будет.

Это была отметка. Не запиской, не строкой, а действием. С четырнадцатого мая ст. ст. — всё, что он пишет, должно быть тем, что можно сделать, не тем, что можно бы было успеть. Между «можно сделать» и «можно бы было успеть» — расстояние, которое раньше было у него в Артуре теоретическим, а с воскресенья первого мая — практическим, через Прохорова, и с пятнадцатого — флотским, через всех тех, чьих имён он не знает, потому что списков нет ещё две-три недели.