— Хорошо, Дмитрий Алексеевич.

Это было первое «Дмитрий Алексеевич» с пятницы.

Курапов пришёл с журналом в клеёнке и узкой тетрадкой в зелёной обложке: «обход».

— Ваше благородие. Обход закончил вчера к восемнадцати. Сегодня перепи́сан.

— Цифру.

— По всем шести ротам и команде, плюс пулемётная и сапёры, плюс санитарная — итого шестьсот двадцать. По вечернему освещению или в темноте без фонаря на двадцати шагах не различают пятеро: Прохоров, Аникин из третьей, Чернышёв из пятой, Семихатко из второй, Гнусарёв из санитарной. — Курапов посмотрел в свою тетрадку. — Шестой — есть, но не уверен. Долгушин Иван, четвёртая. Отвёл глаза дольше нужного, когда я ему фонарь над ухом провёл; но когда поставил перед свечкой — увидел.

— Это значит шесть.

— Я в журнал поставил пять. Шестой — без пометки, до повторного. У него в Семипалатинской с детства всё было в порядке; здесь — третья неделя.

— Ставь шесть. Долгушина — на повторный осмотр после семнадцатого. Сегодня он в строю.

— Слушаюсь.

— Анна Игнатьевна?

— Список её ушёл в Харбин шестнадцатого утренним. Старшему фельдшеру санитарного поезда напишет отдельно — про паёк. Для нас.

— Хорошо. Прохоров?

— На первой смене у санитарной повозки, с Глушковым. В строй после семнадцатого, на повозку с ранеными, не самостоятельно.

— Курапов. К восемнадцати у тебя в журнале должны лежать: список «без курицы»; формула пайка — твоей рукой; распоряжение по подносу света на эвакуации. Если в восемнадцать журнал заполнен — я не приду. Это будет лучшее, что у нас сегодня случится.

Курапов поклонился и вышел. Тетрадку с зелёной обложкой держал двумя ладонями, согнув в одной плоскости.

Дебогорий вошёл, бледный с лица. На рукаве — свежий йод; на правом плече гимнастёрки — пятно ружейного масла.

— Два устойчивых, один условно годный. Четвёртый ствол не доведён. Запальник в нём подменил вчера; даёт разнобой. К полудню разберу, к четырнадцати соберу. Если успею — к пятнадцати один из стволов на марше беру. Если не успею — три.

— Бери три. Четвёртый — оставь в мастерской под брезент, в журнале одной строкой: «не доведён, оставлен в Янтае под охраной мастерской». Подпись твоя.

— Слушаюсь.

— На марш — со вторым отделением четвёртой. Кравченко знает.

— Знает.

— Дебогорий.

— Да.

— Спасибо.

Дебогорий поднял глаза. Слово «спасибо» было редкое в речи Волкова, и он услышал его не сегодня впервые, но сегодня — в первый раз в это утро.

— Слушаюсь, — сказал он.

Свиридов пришёл сразу за ним. Гимнастёрка без шинели, ладони в свежем красном от молотка.

— Все четыре захода. Кольев в запас — двенадцать. Молотков — четыре. Проволоки — три бухты, четвёртая початая.

— Свиридов. На марше — с тобой одно отделение из третьей. Перед самым исходным, ты с ним встанешь у поворота северной дороги, в кустах за оврагом. Два колышка, две растяжки метров по двадцать. Не заход. Просто две растяжки. Если кто-то ночью сюда пойдёт — споткнётся и крикнёт.

Свиридов оглядел пустой край стола.

— Это пустой ряд, ваше благородие, или это не пустой ряд?

— Это пустой ряд. Для своих.

— Понял.

— Если кто-то спросит, зачем эти две растяжки на нашей же стороне, — ответ один: «Распоряжение командира. Стоят, потому что стоят».

— Скажу так.

Калачёв пришёл в семь. В журнал по строю он поставил две росписи разом — за пятнадцатое и шестнадцатое; ошибочную санитарную отметку Курапов уже исправил. Численность держалась — шестьсот девять в строю плюс восемнадцать офицеров. Температурящих сегодня не было.

— По строю будет исполнено, ваше благородие.

— Хорошо. Калачёв. Сегодня ты с Аскинадзе, по правую руку. На переправе, на пакгаузе, у Сяомяоцзы — у меня. До шестнадцати ты мои глаза по строю. После — глаза твои.

— Понял.

Ржевский опаздывал. Это случилось в первый раз за восемнадцать дней.

Он вошёл в семь четырнадцать; шинель в дождевых каплях, на левом сапоге свежая глина с обратного ската.

— Прошу прощения, Дмитрий Алексеевич. Провод тянули сапёры дивизии не от того узла; пришлось переразметить от моей крайней разводной; добавилось двести аршин. Оба запасных конца у меня.

— На наблюдательный?

— К девяти. До их узла — к одиннадцати. На исходное идём за час до батальона. Четыре трёхдюймовки, две горные. Погреба пока наполовину; остальное — на повозке, под парусиной.

— Четвёртая трёхдюймовка идёт?

— Идёт. Затвор переменён в среду.

— Ржевский. Если в шестнадцать у меня тут идёт направление не на юг, как написано, а на север, мост у Сяохэ, — у вас сколько времени на перевод направления огня? От моей команды до первой пристрелочной?

Ржевский поглядел на пунктир. Смотрел сухо, без вопроса в глазах.

— Сорок минут. Если у вас на гребне сидит наблюдатель с двумя вешками и провод цел.

— Это много.

— Это так. От обратного ската на новое направление — считай, батарею переразвернуть полностью. Я могу подготовить вторую разметку заранее, к пятнадцати, в темноте. Но это две вешки на гребне в видимости с вашего наблюдательного. Если их кто-то увидит со стороны японцев, мне завтра объясняться.

— Поставьте вешки. Если будут спрашивать, у меня объяснитесь не вы, а я.

Ржевский шевельнул правой бровью — это был его «понял».

— Бумага под это есть?

— Сейчас будет.

Волков взял лист, написал три строки: «Распоряжение по артиллерийскому приданию. Подготовить вторую разметку огня по северному пунктиру в направлении моста у Сяохэ. Срок — пятнадцать ноль-ноль семнадцатого. Подпись — В.»

Ржевский забрал листок. Сложил пополам, пополам ещё, спрятал в нагрудный карман гимнастёрки.

— До исходного, — сказал он, выходя. — В пятнадцать ноль-ноль я у вас на наблюдательном.

Дождь к десяти ушёл. Небо к северо-востоку светлело по полосам, рваным, как штопаный парусиновый край.

Батальон вышел в одиннадцать пятьдесят. Аскинадзе прошёл по ротам с короткой выпиской — пять пунктов, шестой для офицеров рот тихо. Калачёв стоял на левом краю плаца, считал глазами; журнал лежал у него за спиной, в шинели, и при шаге ходил по сукну.

Колонна шла плотно. Шинели на все пуговицы — по сырости, не по параду. Сапоги новые из подарка Берсеневой — на восьмерых.

На переправе через ручей задержались на восемь минут — повозка с горной пушкой села колесом в размытый край. Огнев прошёл вперёд, выдернул колесо вместе с ездовым третьей роты; ездовой взял руку Огнева в обе свои, как берут у старшего, чьи руки знают дело.

Через двенадцать вёрст прошли пакгауз. После пакгауза — развилка. Воронин со второй ротой и одним «Максимом» свернул вправо; Аскинадзе подъехал, передал короткое слово: «выходи северо-восточным». Воронин выслушал, поднял правую руку, опустил.

Колонна разделилась.

К двум пополудни прошли поворот на Кудяйцзы. Деревня стояла на правой стороне дороги — низкие крыши, глиняные стены, во дворах ни души: жителей свели в тыл за неделю.

За Кудяйцзы дорога шла в подъём.

Сяомяоцзы было видно с гребня — невысокая возвышенность, кустарник в южной части, голый склон к северу. Отметка двадцать четыре и три — холм с рваной вершиной, как шапка, с которой стянули один край. За холмом угадывалась северная дорога; за ней, в дымке, — поворот на Сяохэ.

На обратном скате стояли четыре трёхдюймовки. На гребне — землянка с двумя амбразурами и крышей в четыре вершка. От землянки вниз к батарее шёл провод, без петель.

Ржевский опустил трубу, повернулся.

— Я тут с одиннадцати. Связь есть. Пристрелка у меня — две точки у южной кромки. Вторая разметка — там, — он кивнул через плечо на север. — Две вешки в траве. Видны от моего наблюдательного, от японцев — нет. Проверил с трёх точек.

— Хорошо.

К пятнадцати ноль-ноль батальон вышел в исходное.

Ткачёв с пятой развёртывался на правом фланге, Мещерский — в центре, четвёртая, во втором эшелоне, села в полосу неровного кустарника. Кравченко прошёл с третьим отделением четвёртой к северной части исходного; рогожка с двумя подносчиками и Гладких легла так, как ложится короткое слово в большой бумаге — чтобы было видно тому, кто будет читать, и невидимо тому, кому читать не надо. Свиридов с одним отделением третьей роты ушёл к северу, к повороту, на двадцать минут; вернулся без слов, сел рядом с Аскинадзе на корточки, тихо доложил: «Стоят».